– Но вы не заслуживаете свободы… – сказал Рихард. – Вы заслуживаете того, что у вас есть. А есть у вас знаете что? Ваша жена, которую отравили в газовой камере и сожгли в печке. И дочь, которой тоже больше нет. И которой перед смертью попользовалась всякая солдатская сволочь.
У меня потемнело в глазах, я стал терять равновесие, покачнулся, остановился. Рихард заботливо помог мне удержаться на ногах.
– Что, трудно?.. – участливо спросил он. – Но почему?.. Вы ведь живете в прекрасном мире! Вам в нем хорошо! Зачем я так немилосердно разрушаю его?
Ночью я лежал на нарах в своем бараке и бессмысленно смотрел в потолок. Все вокруг спали, но кто-то еще возился. Когда тишина в бараке стала полной, я осторожно поднялся и пошел к выходу. От ударов ботинок Рихарда болели ребра, дышать было трудно.
Когда я вышел из барака, оказалось, что идет сильный дождь. Капли с ожесточенной злобой секли землю, выбивая из нее фонтанчики черной грязи. Я внимательно огляделся, убедился, что вокруг никого, и окунулся в темноту.
Я ушел по территории концлагеря куда-то далеко – все огни остались позади, а вокруг было лишь черное пустое пространство, рассекаемое каплями дождя. Здесь я и сделал то, что хотел: поднял голову к черному небу и начал выть. Вой казался мне жутким, злобным, звериным, я перешел на крик: я хотел, чтобы услышало небо – все мои претензии были к нему. Неожиданно около меня возник профессор Греннер. Как смешон он был в своей заботе обо мне – со слипшимися от дождя клочьями редких волос, с беспокойным взволнованным взглядом, в насквозь мокрой робе.
– Что с вами? – встревоженно крикнул он, перекрывая шум дождя. – Ваш крик слышно в бараке!
– Идите спать, – спокойно сказал я.
– Я не могу вас оставить! – сказал Греннер. – Пойдемте в барак!
– Я буду спать здесь, – сказал я, лег в грязь, сжался под дождем клубком и закрыл глаза.
Когда я улегся, впервые почувствовал покой и усталость. Мне захотелось уснуть, было приятно, что капли дождя хлещут по щеке.
Греннер стоял в растерянности… Ему следовало бы послушаться меня и все-таки пойти спать: он мне не нужен, мне сейчас было действительно хорошо – так хорошо, как будто небеса услышали меня и сделали то, что в их силах: Аиду и Рахель вернуть не могли, а изрядную дозу морфина в мой мозг сейчас впрыснули определенно.
Рядом с Греннером вырос огромный сонный эсэсовец в блестящем дождевом плаще и с автоматом в руках. Зевнув, он посветил фонариком Греннеру в лицо.
– Это ты кричал? – равнодушно спросил он. – Почему не в бараке?
Греннер растерянно смотрел на эсэсовца и щурился от яркого света. Эсэсовец выстрелил в Греннера и, сонно зевнув, пошел спать дальше. Вниз он так и не взглянул, поэтому меня, валяющегося в грязи, так и не заметил.
Греннер осел, завалился набок, упал замертво.
Когда эсэсовец растворился в темноте, я выбрался из-под Греннера, взвалил его труп себе на спину и побрел в сторону нашего барака. Греннер всегда считал, что всем евреям надо умереть, и минуту назад сделал так, чтобы в мире на одного еврея стало меньше.
В бараке, насквозь промокший, перепачканный кровью Греннера и грязью, я свалил профессора на его нары, прошел к своим, забрался на них, закрыл глаза и тихо запел:
Утром, весь в засохшей грязи и крови, с опухшими красными глазами я стоял, покачиваясь, в строю вместе со всеми. Ко мне заботливо склонился один из заключенных.
– Прими мое сочувствие… – тихо сказал он.
– Спасибо, не требуется, – сказал я.
– Ну как же не требуется? – сказал он. – Я тоже муж и отец. Семья – это все.
– Не по адресу, муж и отец, – сказал я.
Заключенный обиженно отошел. Я не знал, почему мне хотелось его обидеть. Перекличка продолжилась.
– Рахель?.. – тихо бормотал я. – Она же до смерти мне надоела… А Аида… Не смогла присоединиться к более нравственной нации? Вот и получай за это…
Глаза мои вдруг стали горячими, я быстро закрыл лицо руками. Это было совсем некстати: я надеялся, что ночью уже все выплакал, ведь стало действительно легче – я даже уснул и, после того как свалил мертвого Греннера на его нары, проспал до самого утра. Но оказалось, что никакая боль не ушла, просто ей на смену пришла новая.
Рядом со мной в строю появился староста барака. Он обеспокоенно потряс меня за плечо.
– Нельзя, нельзя! – тихо сказал он.
Я сразу же послушался и прекратил плакать. Староста бросил взгляд вниз и увидел, что я стою только в одном ботинке.
– Черт! – воскликнул он, торопливо оглянулся по сторонам и обнаружил, что ботинок валяется в стороне. Староста не мог покинуть свое место и не мог поручить кому-то принести ботинок, но кто-то из заключенных сам пнул его в нашу сторону. Перекличка приближалась. Прикрытый первой шеренгой, староста сел на корточки и стал быстро надевать ботинок на мою ногу.
Вечером я лежал на нарах в бараке, а староста сидел рядом.
