Если не считать массовых расстрелов, в которых я принимал участие по приказу, а считать только индивидуальные убийства, совершенные по велению души, этот парень был уже третьим. Первым был Клаус. Второй была девушка в лесу.
Мои старые разбитые ботинки месили дорожную пыль: строй вели по сельской дороге, и я шел последним. Нас охраняли двое эсэсовцев – один далеко впереди, а второй – Рихард – шел позади меня. Он был зол и подавлен – причина была мне, разумеется, неизвестна. Когда я немного замешкался, вдруг получил от него болезненный удар прикладом в спину. Удар был такой силы, что я чуть не упал. Я удивленно оглянулся и увидел его злые глаза.
– Быстрее! – крикнул он.
Я растерялся. Я понимал, что он тут при должности, и эта должность требует определенного отношения к заключенным. Но я ведь спас его в Берлине – на нашем чердаке, а потом затеял для него реабилитацию, совершенно бесплатную.
А недавно, когда меня повели на окончательное решение вопроса, он спас меня: это должно говорить о его хорошем отношении ко мне.
Я считал, что между нами присутствует определенная человеческая связь – в какой-то мере даже дружеская. Я понимал, что он находится в сложном положении: с одной стороны – эта наша связь, а с другой – необходимость быть преданным системе, которой он служит.
Но я не был готов к тому, что он так легко предпочтет систему и предаст связь: почему он не ограничился просто окриком?
Я оглянулся на него снова. Его лицо было мрачным и злым. Я невольно усмехнулся. Он заметил усмешку, и она разозлила его еще больше: я сразу же получил новый удар прикладом. В этот раз я не удержал равновесия и упал.
Строй ушел вперед, я лежал на земле, Рихард стоял надо мною… Его лица я теперь не видел: во-первых, мне в глаза било солнце, а во-вторых, я закрыл лицо руками – посчитал, что он будет бить меня ногами.
– У вас не получится сделать из меня злодея… – тихо и зло сказал Рихард, низко склонившись ко мне. – На вас нет этой униформы только потому, что ее не выдавали евреям. Но вы ничем не лучше. Вы даже хуже: вы убиваете своих. Почему вы не увезли свою семью из Германии?
Эсэсовец, шедший далеко впереди, оглянулся, увидел заключенного, лежащего в пыли, а также склонившегося над ним коллегу.
– Эй, что там? – крикнул эсэсовец и остановил строй.
Рихард помахал ему рукой, чтобы шел дальше. Эсэсовец скомандовал, и строй продолжил движение.
– Нас не принимает ни одна страна… – сказал я. – Границы закрыты…
– А раньше?
– Я тогда не думал, что кончится этим… Это была ошибка.
– Ошибка? – зло крикнул Рихард. – Думаете, признание ошибки спасет ваших близких?
– А что делать? – сказал я. – Ошибка… Уже не исправить.
– Недавно мы допрашивали группу заключенных, – сказал Рихард, сев передо мной на корточки. – Они готовили побег. Один из них сказал, что предлагали и вам. Но вы отказались.
– Да, отказался, – сказал я.
– Вы сказали, что в концлагере вам хорошо, – сказал Рихард. – Но это же ложь!
– Почему? – сказал я. – Это моя жизнь. Я оцениваю ее как считаю нужным.
– Может, вам и сейчас хорошо? Могу сделать хуже!
– Воля ваша, – сказал я.
Рихард пнул меня сапогом. Я скривился от боли.
– Здесь не может быть хорошо! – крикнул Рихард. – Тут плохо даже мне!
– Вам везде плохо, – сказал я. – Дело не в концлагере. Вся ваша жизнь концлагерь. Те же тревоги. То же скотство. Та же борьба за кусок хлеба. Та же смерть в любую секунду. Обычная жизнь…
– Вам выгодно приравнивать обычную жизнь к концлагерю, потому что вам тогда ничего не надо делать! – в волнении крикнул Рихард. – Вы просто боитесь! Вы боялись бежать из Германии! Боитесь бежать из лагеря! Ваша семья здесь только из-за вас, психоаналитик! Аида здесь из-за вас!
– Вам что-то известно о моей семье? – спросил я. – Вы кого-то видели?
Рихард посмотрел далеко вперед. Эсэсовец, который вел строй, снова остановил заключенных и оглянулся.
– Помочь? – крикнул он. – Проблема? Пристрели его!
– Пристрелить? – тихо сказал Рихард. – Нет, пусть помучается.
Рихард рывком поднял меня на ноги и толкнул вперед.
– Вставай! Вперед!
Мы поплелись по дороге. Я шел впереди, Рихард с автоматом – сзади. Далеко впереди плелся строй заключенных – они поднимали пыль, и нам приходилось дышать ею.
– Они далеко… – сказал Рихард. – И сюда не смотрят… Я мог бы сейчас оставить вас в этих кустах. Выстрелить для виду. И вы свободны.
Я бросил взгляд на придорожные кусты, но ничего не ответил. Продолжил молча плестись. Я не мог воспользоваться его предложением – мои ноги не позволяли бежать. А оставаться в кустах нельзя – Рихард обязан предъявить начальству либо мой труп, либо меня живого.
Даже в случае успешного бегства из этих кустов все закончилось бы тем, что меня унюхают собаки местных жителей. От заключенных исходит специфический запах, собаки нас не любят. Меня бы сдали обратно, а это смерть. К тому же что-то подсказывало, что словам Рихарда верить не следует – он не собирается оставлять меня здесь. И дальнейшие его слова подтвердили это.
