Я стоял около печи крематория, положив руки на автомат. Двое заключенных вкатили в огонь очередную тележку с трупом. Я не отрываясь смотрел на оранжевый огонь в жерле печи – он показался мне знакомым. Кажется, это был огонь, которым пылало горящее цирковое кольцо – через него должен был кто-то прыгнуть. Я вспомнил усатого дрессировщика – он хлестал полосатого тигра, требуя от него повиновения. Тигр ощетинился, огрызался – он прыгать не хотел. Дети, сидевшие на зрительских рядах, привстали в восторге. Я – маленький, шестилетний – закрыл лицо руками и уткнулся лицом маме в грудь.
– Почему ты не смотришь? – с удивленной улыбкой спросила мама. – Это же самое интересное!
– Мне страшно, – сказал я. – Тигр не хочет туда прыгать. Зачем его заставляют?
– Чтобы нам было весело, – сказала мама. – Он захочет. Он обязан. Он никуда не денется.
– Он может сгореть! – волновался я.
– Опять боишься? – разозлилась мама. – Ну почему ты всегда и всего боишься?
Мама в раздражении применила силу, попытавшись оторвать руки от моего лица.
– Мамочка, я не хочу на это смотреть! – закричал я.
– Ты обязан! Ради чего мы заплатили? Ты должен преодолеть страх! Я не позволю тебе вырасти неженкой!
Мама разозлилась, сжала губы, ее лицо побелело, а руки оказались очень сильными против моих шестилетних ладошек. Я заплакал, попытался отвернуться, но мама, встречая одобрительные взгляды окружавших нас взрослых, крепко держала мою голову лицом в сторону тигра. Продолжая плакать, я зажмурил глаза. В этот момент тигр прыгнул в огненное кольцо и благополучно проскочил через него.
– Вот видишь? – восторжествовала мама. – Ничего страшного! Он прыгнул! Он преодолел страх. И ты должен! Ты должен стать как он!
На ее лице сияла сухая злая улыбка.
– Мамочка, но я не тигр… – плакал я.
– Я вижу, – сухо сказала мама. – Ты не тигр – ты размазня. Мне не нужен такой сын.
Она в раздражении встала и решительно пошла прочь. Мне было страшно оставаться одному в этом зале радостно торжествующих людей. Я в слезах побежал за ней. Я кричал, а зрители добродушно посмеивались, глядя вслед и передразнивая мой плач.
Выйдя из цирка, мама решительно пошла по улице. Я продолжал бежать за ней, но она словно не видела меня.
– Мамочка, прости меня! Я буду смелым! Не бросай меня! Вот увидишь, я буду смелым!
Чтобы завоевать ее, я не имел права чувствовать, и должен был сделать все, чтобы она поверила моему обещанию.
Я лежал на кровати, закинув руки за голову, а доктор Циммерманн мыл подо мной полы… «Я не позволю тебе вырасти неженкой…» Это были в точности те же слова, которые мой отец однажды кричал в спортзале своему сыну Тео…
Мне вспомнилась длинная цепь солдат – я стоял в этой цепи почти последним… Насколько помню, я был тогда в гипсе и еще не знал, что доктор Циммерманн находится в нашем концлагере – а следовательно, в тот момент я еще не встретил и Рахель. А значит, еще не знал о смерти Аиды. Наш строй стоял на задворках территории концлагеря – здесь был вырыт большой ров, и мы из автоматов расстреливали большую группу гражданских, прибывших последним поездом – их выстроили на краю рва: мы в них стреляли, а они падали.
Это воспоминание было для меня не новым, оно все время преследовало меня, но теперь добавилось что-то странное: когда я стрелял по людям, то ясно слышал свой детский крик: «Мамочка, прости меня! Я буду смелый!»
Вечером того же дня вместе с другими солдатами я стоял на краю этого рва в оцеплении. Внизу несколько заключенных выдергивали у трупов золотые коронки, а двое солдат собирали их в деревянную коробку. Вниз я старался не смотреть – не хотел видеть, как мои товарищи ходят по теплым хрустящим людям: многие из них были еще живы. Мне не хотелось видеть, как они роются у мертвых и умирающих людей в карманах, открывают им рты, что-то выдергивают щипцами. «Мамочка, прости меня! Я буду смелый!» – слышался в моей голове умоляющий крик ребенка – тот самый крик, что звучал ночью в пустом переулке, где были слышны только каблуки мамы – звонкое эхо от их перестука отражалось от стен домов.
За стенами этих домов ужинали семьи, а ведь надо было докричаться – требовалось донести до мамы, что ей есть за что любить меня.
Думаю, у этих семей, несмотря на толщину стен, были все шансы меня услышать – я кричал громко. Этот крик случайного ребенка на ночной улице им следовало бы расценить как предостережение. Уже сейчас, пока неизвестный мальчик еще не вырос и не стал смелым, следовало броситься собирать чемоданы и уезжать куда-нибудь в сельскую местность – там бомбят меньше.
Стоя сейчас около печи крематория, я подумал о том, что там, на краю рва, у меня было преимущество: я мог отвернуться. Больше не было заботливых материнских рук, которым так зверски хотелось, чтобы я вырос смелым. Но парадокс в том, что я не отвернулся. Мне уже не хотелось. Я уже был смелый. Меня не пугали щипцы и челюсти. Маме удалось. Гордись мною, мама.
