Отец обманул мою ясность – он сказал, что на фронт меня не отпустит, ведь меня там могут убить. Это выглядело как забота и породило иллюзию, что я ему нужен. И вот я в концлагере… Вместо того чтобы просто умереть от русской пули, здесь я пережил смерть Аиды. Смерть Рахели. Расстрельный ров. Футбольное поле. Пальцы Клауса. Убийство Клауса. Убийство девушки. Убийство молодого заключенного у колодца… Слишком большая цена за иллюзию отцовской любви…
Сегодня иллюзия растворилась и пришла ясность. Раньше ясность пугала – я прятался от нее в туман бессвязных, лживых, разорванных мыслей, перепутанных шнапсом. А теперь я ее не боялся. У меня был отличный, безотказный, холодный и тяжелый пистолет – хороший друг тех, к кому приходит ясность.
Услышав щелчок, я бросил равнодушный взгляд в сумрачную глубину склада – туда, где за ящиками скрылся Рихард… Я знал, что это за щелчок: за свою бытность в лагере слышал его много раз. Теперь я ждал выстрела… Однако время шло, а из-за ящиков не доносилось ни звука.
Я с трудом поднялся из-за стола и неторопливо заковылял туда – в далекое темное пространство. Выстрел мог раздаться в любую секунду, но мои ноги спешить не могли – они отрывались от пола с трудом…
Я знал, что он слышит мои шаркающие звуки. С его стороны было бы глупо стрелять прямо сейчас – когда к нему приближается неведомое.
Если бы он сейчас выстрелил, через несколько часов не стало бы и меня тоже. Но он не выстрелил.
Завернув за ящики, я увидел его. Он сидел на полу. Его руки лежали на коленях. В правой был пистолет. Я подошел и осторожно, чтобы не упасть, сел на доску рядом с ним.
– Она была хорошая девочка, – тихо сказал я. – Очень хорошая. Но вы не можете этого знать. Это не ваша вина, но вы не способны. Да, мы оба потеряли Аиду. Но наши утраты неравноценны. Я знаю, что я потерял. А вы нет.
– Мне кажется, что это я умер, а не она… – сказал он.
Из его глаз потекли слезы.
– Получается, что мы умерли все, – сказал я.
Послышались шаркающие шаги. Подошел глухой заключенный. Он удивленно посмотрел на нас – заключенного и эсэсовца, сидящих рядом. Он зашаркал обратно и скрылся за коробками…
– Сейчас я в той же точке, в которой был на вашем чердаке в Вильмерсдорфе, – сказал Рихард.
Я молчал.
– Вообще-то, я давно уже в этой точке, – сказал Рихард. – С тех пор как отец пообещал Тео, что вышвырнет меня на улицу.
– А как же тот специалист? – спросил я.
Рихард бросил на меня печальный взгляд. Вспомнилось, как сидел он когда-то в свободной позе на диване в моем кабинете и говорил: «Нельзя отрицать, что фюрер – бесспорный лидер нашей нации. Я часть великого немецкого народа. Я неотделим от него».
– Не помог… – сказал Рихард. – Но взял очень большую плату. Очень большую. Вы будете работать со мной?
– Если вы думаете, что вы мне дороги, не следуйте этой иллюзии, – сказал я. – Раньше вы действительно были мне дороги. Но теперь это прошло. Я должен сказать вам об этом честно. Вы не виноваты. Просто я от вас устал.
– Я готов заплатить сколько скажете, – сказал Рихард.
– Деньги мне тут не нужны, – сказал я.
– Но я же спас вам жизнь, – сказал Рихард. – И буду спасать дальше – они больше никогда не отбракуют вас.
– Моей жизнью не торгуйте. Она вам не принадлежит, – сказал я. – Это не ваше. Это украдено. За терапию вы должны отдавать свое.
– Свое? Я отдам все что пожелаете.
Я стоял у стойки в нашей деревенской аптеке, ожидая, пока аптекарь прочтет мой длинный список.
– Бинты, вата, перекись водорода… – бормотал он. – Пенициллин, антисептическая мазь, что-то от температуры.
Он поднял на меня глаза.
– Так много?
– Нас целый взвод, – сказал я. – Командир не любит, когда мы по всякой мелочи в лазарет бегаем. Вот, решили прикупить, чтобы самим иногда по пустякам лечиться.
Я стоял перед столом в лагерном лазарете. Передо мной лежала гора лекарств. Врач-заключенный в волнении смотрел то на лекарства, то на меня.
– Я не могу поверить своим глазам… – бормотал он. – Откуда у вас это богатство?
Искореженные обломки сбитых самолетов рваным алюминием цеплялись один за другой. Заключенные расцепляли их, вытаскивали из вагонов и складывали в грузовики. Таскать алюминий мне нравилось больше, чем кирпичи. Если я надавливал на глаза пальцами, они видели лучше. Туманные пятна, ставшие теперь моей реальностью, при нажатии приобретали более четкие очертания, и чем четче они становились, тем меньше было вероятности, что кто-нибудь догадается о моем портящемся зрении.
Внутри почти пустого вагона я сортировал оставшиеся на полу мелкие обломки: измерительные приборы откладывал в одну кучку, а обрывки алюминия – в другую. Рядом стоял Рихард с автоматом. Кроме нас, в вагоне никого не было.
– Перед тем как выстрелить, я сказал, что он должен думать о прочистке колодца, а не о посторонних вещах, – сказал Рихард. – Зачем я застрелил его?
– Ваши ситуации оказались слишком похожи, – ответил я. – Никому из вас не хотелось жить. Стреляя в него, вы стреляли в себя.
