А может, недавние удары ботинком по его голове стали причиной слепоты? Неужели мне так трудно было сдержаться? А может, он ослеп от плохих новостей о его семье, которые я принес ему? Может, не надо было ему ничего рассказывать? Хитрец этот доктор Циммерманн – если показать ему мир таким, как есть, он тогда вообще перестает его видеть.
Рука доктора продолжала блуждать по поверхности стола в поисках шоколада. Доктор выглядел беспомощным и растерянным, что в условиях концлагеря означало – нежизнеспособным.
– Я должен извиниться… – сказал я. – В тот день я обвинял вас в том, в чем должен был винить себя – форма СС все же на мне, а не на вас…
– Да, форма СС на вас, но семья – моя, – сказал доктор. – За ее безопасность отвечаю я – вне зависимости от того, кто какую форму надел вокруг. И с этим я не справился.
– Вы взяли на себя функцию господа бога, – сказал я. – Вы не можете отвечать за все. У вас мания величия? В конце концов, если вы уперлись и не захотели уезжать из Германии, Рахель и Аида могли уехать сами. Почему они этого не сделали?
– Правильно, – сказал доктор. – Теперь перевалим на мертвых. Возразить они не смогут…
Он помолчал.
– Я устал от этого разговора, – сказал он. – Зачем вы привели меня сюда? Я ничего не понимаю в очках. Что я должен тут делать?
– Я хочу, чтобы вы продолжили со мной терапию, – сказал я.
Сзади послышался звон упавших очков. Доктор оглянулся на звук – старика, уронившего очки, он рассмотреть не мог, но теперь понимал, что там кто-то есть.
– Он глухой, – сказал я. – При нем можно говорить о чем угодно.
– Я не хочу возвращаться к терапии с вами… – сказал доктор.
– Почему? – спросил я.
– Просто, – ответил доктор.
Я пытался понять, что заставляет его отказать мне.
– Я не убивал ваших близких, – сказал я.
– Я верю, – сказал доктор. – Просто у меня нет на это сил.
– Вы начните, – сказал я. – Силы появятся.
– Нет, – сказал доктор. – Ничего уже не появится.
Я смотрел на доктора, лихорадочно пытаясь найти новые аргументы, которые бы смогли убедить его продолжить со мной работать, но ничего не находилось. Голова была пуста, а в сердце почему-то застучала паника.
Если он откажется со мной работать, я не смогу рассказать ему о том, что мое служебное положение дает мне беспрепятственный доступ в крематорий. Никем не замеченный, я могу переодеться там в полосатую робу, мертвецки напиться и уснуть на тележке. Остальное сделают заключенные. Новая смена приходит в четыре утра. Они всегда сонные, усталые и злые. Они сверили бы номер на моей бирке со своими списками и вкатили бы меня в печку.
Я понял, что слепому доктору Циммерманну теперь абсолютно плевать на меня. Его больше не волнует, что со мной будет. Это теперь не тот доктор, который стаскивал меня вниз по чердачной лестнице. Мне не стоит надеяться, что он сделает это снова.
Я отвернулся… Я был переполнен отчаянием, тоской, чувством одиночества.
Доктор Циммерманн сидел близко, но это всего лишь иллюзия – я сижу здесь один. Я пытался понять, чем же я так катастрофически плох? Почему я настолько никому не нужен, что меня не хочет спасти даже этот недочеловек? Я вдруг вспомнил, как какое-то время назад стоял в клеенчатом фартуке на улице берлинского рыбного рынка и говорил ему:
– Знаете, лучше бы вам действительно от меня отцепиться. Честное слово. Спасибо, что попытались. Да еще и бесплатно.
Может быть, он сейчас мстит мне за это? Или за то, что я избил его на дороге? Или за то, что на мне форма? Пусть скажет – я сниму!
– Я прошу вас… – в волнении сказал я. – Мне нужна помощь. Не только вы потеряли Аиду. Мы оба потеряли ее.
Доктор усмехнулся.
– Я потерял все… – бесцветно сказал он. – Вообще все. Вы разговариваете с человеком, которого нет. Зачем этот абсурд? Его нет, а вы с ним разговариваете. Вы чего-то от него хотите, а его нет. Вы способны понять это? Что мне сделать, чтобы вы это поняли?
Я окончательно осознал тщетность своих попыток. Я оставил доктора в покое, подошел к двери склада и запер ее на засов, чтобы никто не мог случайно войти. После этого, ни на кого не глядя, я пошел прочь, мимо Циммерманна и глухого деда, в дальнюю часть склада…
Скрывшись за ящиками, я огляделся. Тут было сумрачно. Я сел на доску, лежавшую на полу у стены, достал пистолет, снял его с предохранителя, и этот щелчок принес облегчение – он возвестил новую определенность. Я вдруг осознал, до какой степени устал играть в несвойственные мне игры. А уставшему полагается отдых.
Аида однажды пожаловалась на то, как устала строить из себя немку. Теперь я очень хорошо понимал ее.
Эта простая ясность иногда возникала во мне и раньше. Например, когда я был на том пыльном чердаке над квартирой доктора Циммерманна… Или на том зеленом поле для гольфа, когда отец сказал, что сдаст меня властям… Или на той мокрой от ночного тумана отцовской террасе – когда я сказал ему, что еду на Восточный фронт…
