Что-то изменилось во мне – раньше подобная вещь легко могла бы прийти мне в голову. Когда все изменилось? Может быть, в ту ночь, когда мы с ним вернулись с вечеринки и он взревновал меня к… Уже не помню, как того парня звали.
Тогда им руководила не только ревность. Он заговорил о неудобствах и опасностях связи с еврейкой. Я сама знала о них и давно предлагала расстаться. Но когда в тот вечер заговорил об этом он, а не я – почему его слова меня так ранили? Я же сама больше не хотела подвергать его опасности. Я должна была радоваться, что мы расстаемся. Почему тогда я чувствовала себя так, будто он меня предал?..
Позже я узнала, что после задержания в лагере американцы увезли его на допрос. А потом был суд, и его посадили на четыре года как нацистского преступника. В его пользу сработали показания какого-то заключенного, который был врачом в лазарете, – тот по своей инициативе хлопотал и разыскивал судебную контору, где мог бы рассказать о том, что Рихард покупал на свои деньги лекарства для заключенных. Этот врач мог и не тратить время, а просто уехать в свой Ганновер и забыть. Но врач дал показания, и его выслушали.
Потом я выяснила, что через четыре года Рихарда выпустили… А затем его след теряется – он пропал. Я до сих пор не знаю, как сложилась его судьба. Я до сих пор ищу его, но его нет ни среди живых, ни среди мертвых.
Когда-то давно он сказал, что ему часто снится один и тот же сон – он въезжает в какой-то тихий и пустой незнакомый город, будучи впряжен в тележку с высохшими трупами. Он видит случайных прохожих, видит полицейского, просит его выслушать, но все уходят – никто не хочет его слушать.
Может быть, потому и нет его сейчас ни среди живых, ни среди мертвых? Может, он завис где-то между мирами – в непонятном пространстве того сна? Если бы у меня была возможность связаться с кем-то из обитателей этого промежуточного мира, я попросила бы: пожалуйста, выслушайте его! Пусть он расскажет свою историю. Я уверена, что, если его выслушают, повторяющийся сон отпустит Рихарда, он больше не будет скитаться со своей тележкой между мирами – он вернется в наш мир, и тогда у меня будет шанс разыскать его.
Иногда, когда я рассказываю кому-то про Рихарда, меня спрашивают: простила ли я его? Я отвечаю: нет, не простила. Чтобы простить, надо сначала обвинить, а я не обвиняла. Легко обвинять злодея, когда ничего о нем не знаешь. Но у меня другой случай – я очень хорошо знаю своего злодея. Я не могу обвинять его.
Да, был однажды момент – я пожелала, чтобы на него свалилось все то, что пережила я. Но это было от обиды, от горя, от отчаяния, скопившихся во мне за все годы, что мы с ним не виделись… Это был просто момент… Сейчас я не желаю ему всего этого. Я просто ищу его везде – на каждой улице, в каждом кафе, в каждом трамвае… Я часто вижу его затылок, его спину, его плечи. Он мелькает повсюду. Но как только я добегу до него, он либо исчезает, либо превращается в кого-то другого.
Хочется верить, что чудеса случаются. Например, видится такая картинка – я буду ехать куда-нибудь на машине, остановлюсь на заправке, а заправщик окажется одноруким. Я посмотрю на него и узнаю в нем Рихарда. Почему нет?
Жаль, что теперь у меня нет с собой темно-зеленой коробочки, которая приносит удачу, – возможно, она бы очень пригодилась в поисках Рихарда. Ее нет со мной не случайно. Да, она была раздавлена солдатским сапогом, но дело не в этом – я ведь могла бы восстановить ее. Но я не восстановила. Я теперь не та, что была раньше. Я совсем другая – я начисто отказалась от надежды на удачный случай.
Папа никогда не был таким, какой я стала сейчас, – он всегда на что-то надеялся, всегда мечтал: эта коробочка стояла у него в спальне. А когда нас потащили в грузовик, он схватил ее, забрал с собой… А перед тем как нас разделили, сунул ее мне… Нет, я другая теперь – вместо коробочки у меня всегда с собой пистолет.
С коробочками нет проблем – они разрешены по всей планете… А пистолеты разрешены не везде. Чтобы иметь возможность всегда носить пистолет, пришлось переехать туда, где это можно.
Я помню это чувство свободы – в тот день, когда я впервые вышла в поле, за территорию лагеря… Я, наверное, должна была бы радоваться новой свободе. Но не получилось. Да, концлагерь больше не удерживал нас, мы могли идти куда хотим. Но мир вокруг нас не изменился – я не питала на эту тему ни малейших иллюзий. Это был все тот же мир, что построил концлагерь. А значит, когда-нибудь в будущем мой новый концлагерь снова найдет меня. А если не меня, то моих детей или внуков.
Вот почему я никогда не подарила бы на день рождения своим детям никакую зеленую коробочку – я подарила бы им по пистолету.
В полуразрушенной газовой камере стало в тот момент очень тихо – самолеты больше не летали. Газ нам так и не пустили – солдаты сбежали, они уехали на грузовиках, поэтому большинство из нас выбралось из камеры живыми.
