Но у меня в животе был горячий осколок, а на руках, которыми я зажимал живот, было много крови – слишком много, чтобы имело смысл думать о будущем.
Я лежал на полу, и мне хотелось в рай – я больше не хотел обратно в ад. Но я не мог знать, пойдут ли мне навстречу на небесах. Я смотрел на небеса через дыру в проломленном потолке газовой камеры, но никакого ответа там не видел.
Если решение вопроса зависело от отношения ко мне всевышнего, дела были плохи – бог в моих глазах выглядел жестоким невротиком, нуждающимся в лживом почтении окружающих. Если он способен читать мысли, он не мог не знать моего отношения к нему.
Впрочем, если бы мы встретились и он дал бы свое согласие на терапию, я мог бы попытаться с ним поработать – абсолютно бесплатно, как с Рихардом…
Если бы моя терапия с богом удалась, вы это сразу же почувствовали бы здесь, на земле… Я готов приложить все усилия. Потому что мне пока совсем не нравится, что тут творится…
Однажды я мыл полы у Рихарда в комнате. Он лежал в одежде на кровати и смотрел в потолок. В дверь постучали – ему принесли письмо. Рихард распечатал его, быстро пробежал глазами, отложил на стол. Солдат, принесший письмо, сразу же вышел. Рихард отвернулся к стене. Я услышал, что он плачет. Я положил тряпку на край ведра, поднялся с колен, заглянул в письмо.
Сообщали о Тео. Новая попытка самоубийства. На этот раз некому было вынуть Тео из петли. Он погиб. Прощай, мальчик. Ты был неподходящим для этого мира. Пусть на том свете встретится тебе та старушка с пляжа. Пусть она подарит тебе ту конфету. Все конфеты мира пусть она тебе подарит – столько, сколько ты даже не мечтал.
Без поддержки взрослых детям плохо в нашем мире. Тео. Рихард. Аида. Обнять бы каждого.
Пол в газовой камере становился все холоднее. Он словно высасывал из меня жизнь. Я понимал, что умираю. Была боль – оттого, что уже не увижу Аиду. Если она присела бы тут, я взял бы свою девочку за руку. Она, наверное, зла на Рихарда? Вот что я сказал бы ей:
– Нет, он порвал с тобой не от ревности. И не потому что разумнее было порвать с еврейкой… Наверное, свой шаг он считает предательством… Но он просто не знает истинной причины. Она в другом: он считает, что ему не полагается счастье.
Это было бы последним, что я сказал бы своей малышке о своем пациенте. А после этого я бы умер. В реальности Аиды рядом не было, поэтому я умер, ничего ей не сказав.
Да, пора заканчивать, но я забыл пояснить одну мелочь. Пока мы жили в Берлине, по вечерам я часто отворачивался к стенке и напевал одну древнюю немецкую колыбельную:
Аида и Рахель надо мною посмеивались. Зачем я напевал эту песенку? Объяснение очень простое: ребенок был за стеной. Вечером соседи укладывали его спать – бросали и уходили. А он лежал в темноте и плакал. Но когда я ему пел, он замолкал. Он слушал.
Меня радовала эта тишина – она означала, что он меня слышит. Я продолжал петь, и вот так мы с ним и прислушивались друг к другу – он слушал мое пение, а я слушал его тишину.
Наверное, это было самым главным из всего, что я делал в Берлине…
Это ведь так важно, чтобы было какое-то невидимое таинственное существо, которое споет тебе в минуту отчаяния.
Я ни разу так и не увидел это таинственное дитя. Было ли оно в реальности? Я не знал тех людей, что жили у нас за стеной, – это был другой подъезд, он имел отдельный вход с улицы. Я никогда не входил туда – там было все чужое.
Теперь прошли десятки лет. Жив ли он сейчас? Сколько лет ему? Мальчик это был или девочка? Есть ли у него теперь семья? Бросает ли он своих детей в темноте и одиночестве? Помнит ли тот таинственный голос? Нет, не помнит, конечно, – ему ведь меньше полугода было…
Сейчас, когда мое голое старческое тело лежало в позе эмбриона на полу «душевой» и с каждой минутой теряло теплоту жизни, я очень хорошо понимал, что любые игры с самим собой потеряли смысл… Теперь мне было намного легче признаться самому себе в каких-то вещах…
Например, в том, что я тоже всегда боялся темноты и одиночества… Или в том, что я – существо, почти целиком состоящее из всевозможных глубоко упрятанных страхов. Многие поступки в моей жизни определялись именно ими.
Но все же страх – не единственный мой ингредиент. Все-таки было во мне еще кое-что. Оно тоже управляло мною тайно от меня самого и имело достаточную мощь и силу…
Это чужое дитя, ни разу мною не виденное… этот маленький осколочек немецкой нации… этот маленький будущий Рихард – если можно предположить подобное…
Мне трудно утверждать это с уверенностью, но вполне возможно, что он и был той главной причиной, которая намертво привязала меня к Германии и не отпустила в Эквадор.
