Теперь, стоя в полосатой робе среди отбракованных заключенных и мысленно ощущая чемоданную ручку на спине, я подумал о том, что всю жизнь был очень предан папе, его идеям, убеждениям и ценностям. Я старался быть хорошим, ни с кем не ссориться и не слишком защищать себя.
Чтобы как-то выжить в агрессивном мире, я отказался от еврейства и практически полностью слился с господствующей конфессией – по крайней мере, внешне. Волосы перекрашивать не пришлось – они были седые. В слиянии с господствующей конфессией я преуспел намного больше родителей: никто не мог упрекнуть меня в том, что я оскорбляю кого-то своим еврейским видом, в то время как родители – оскорбляли.
Несмотря на все мои усилия, так получилось, что ручка на спине не помогла – я все равно оказался здесь, среди отбракованных смертников. Получалось, что папина стратегия оказалась ошибочной – она не спасла меня.
Рихард однажды сказал, что Рахель могла бы расстаться со мной и эмигрировать сама; в какой-то мере он был прав, но чисто теоретически. Потому что если говорить практически, то для чего тогда муж?
Аида вначале тоже попыталась хранить верность отцовским принципам. Имеется в виду не мой отец, а ее собственный, то есть я, хотя принципы – те же… Она стала блондинкой, попыталась быть немкой, но закончилось все этим же концлагерем.
Мой папа не дожил до эпохи, когда его принципы подверглись проверке. А его дети и внуки дожили. Но подискутировать с ним на эту тему я смогу только завтра – когда в результате отбраковки мы встретимся.
Взрывать крематорий не пришлось – лагерное руководство взорвало его само после того, как в течение нескольких дней слышались бомбежка и перестрелка со стороны приближающейся линии фронта. Вот для чего им потребовалась взрывчатка – они предвидели.
На следующий день во время очередной бомбежки я получил серьезное осколочное ранение в плечо, попал в лазарет. Это оказалась все та же рука, что мне когда-то сломали Георг и Хорст. Не повезло ей – она так хорошо срослась, а теперь ее пришлось ампутировать.
Было бы, наверное, справедливее, чтобы перелом пришелся на одну руку, а ранение – на другую. Но моему телу оказалось выгоднее, чтобы все беды пришлись только на эту руку, а вторая осталась без повреждений. Кстати, теперь я вспомнил, что и в детстве однажды очень больно прищемил себе дверью пальцы – опять на этой несчастливой руке.
В итоге тело оставило за собой здоровую нетронутую руку, а ее несчастливую сестру-неудачницу отрезали, закопали в землю вместе с бесконечными бедами да и забыли.
Интересы всего тела и интересы отдельной руки не совпали. Наверное, интересы человечества и интересы отдельной личности не совпадают точно так же. Человечеству как единому организму выгодно, чтобы все несчастья сваливались на одних и тех же людей, а другие оставались счастливчиками.
Человечеству невыгодно, чтобы горе распределялось равномерно – тогда ведь вообще никакой радости не останется.
Те, кто пострадал, кто собрал на себе всевозможные беды и несчастья – этих можно отрезать, ампутировать, сбросить в какой-нибудь расстрельный ров, закопать и забыть. Зачем помнить о неприятном? А счастливое человечество покатится себе дальше – к очередной версии великого будущего…
Акушерка потом рассказала мне, что однажды принимала роды у другой девушки – на той же кухне. Эти роды тоже происходили ночью. И точно так же появилась надзирательница – она выхватила у акушерки родившегося ребенка и убежала с ним на улицу.
Но тот случай отличался от моего – когда надзирательница убежала, у девушки вслед за первым ребенком появился второй – двойня оказалась. Надзирательница не могла предвидеть этого, и у второго ребенка появился шанс выжить – его можно было спрятать в бараке.
Но спасения не случилось – мать, когда вышла на улицу и увидела, что в бочке плавает ее первый ребенок, сама же утопила и второго. Акушерка попыталась помешать ей, но не смогла.
Наверное, я не должна была сейчас вспоминать плохое – да, мы продолжали оставаться в концлагере, но все же это место больше не было концлагерем – руководство и охранники уехали на грузовиках, периметр теперь никто не охранял, мы могли выходить за территорию, в поле, идти куда хотим: мы стали свободны…
Я была уверена, что Рихард тоже уехал вместе со своими сослуживцами – оставаться в лагере было опасно: в любой момент здесь могли появиться американцы, а до того как они появятся, любого оставшегося тут эсэсовца, а тем более однорукого, могли убить или разорвать на части сами заключенные…
Я не знала, что ни в одном грузовике его не было. Он остался, чтобы разыскать меня.
Разыскать меня у него не получилось – позже я узнала, что, пока он рыскал по территории в надежде меня увидеть, в лагерь вошли американцы и задержали его.
Если бы я знала, что он где-то здесь, я бы тоже его искала. Но мне не могло прийти в голову, что ради меня он может остаться.
