Но согласитесь, что этот адюльтер с Рогнедой вызывает возмущение именно потому, что предпринят сыном. Ваше негодование будет поддержано даже небесами, которые со времен Эдипа зорко следят за тем, чтобы сыновья на земле не позволяли себе слишком многого в отношении матерей.
Впрочем, небесам я бы напомнил, что Рогнеда не являлась родной матерью Рихарда, а потому в действиях Рихарда не было ничего слишком уж «эдипова».
Отношения Рихарда и Рогнеды были на самом деле отношениями Рихарда с его отцом. Отец много лет пренебрегал матерью Рихарда, унижал ее. Однажды, в частности, он неуважительно отнесся к ней в поезде. И вот за это – тут я теперь соглашусь с небесами – отец, по мнению Рихарда, заслуживал самого строгого эдипова наказания.
В любом случае, прав я или нет, в рамках своей терапии я работал в интересах личности Рихарда, а не в интересах общественной морали. Общественную мораль и без меня есть кому защитить – защитников целые полчища. А Рихарда, кроме меня, не защитит никто.
Сейчас, когда я стоял в ряду кандидатов на отбраковку и вспоминал разговор с врачом лагерного лазарета, смущало меня то, с какой внутренней гордостью думал я о своей победе над Гитлером в противостоянии вокруг Рихарда. Откуда взялась во мне эта гордость?
Работая в Берлине с Рихардом, я ощущал себя исполнителем высокой миссии – важной, всемирной, исторической. Получалось, что я не просто помогал людям в рамках своей профессии, не просто сидел в тесном кабинетике с пыльным Вундтом на стене и увядающей геранью на подоконнике – я отвоевывал людей у Гитлера. И тем самым ослаблял его. Я делал Германию немного менее фашистской, а мир – лучше. Вот какая благородная и величественная идея владела мною.
Я давно заметил: чем менее зрелой была личность пациента, тем сильнее ему требовался Гитлер в качестве отца, наставника, защитника и образца для подражания. И наоборот – чем более зрелым становился человек в результате моей терапии, тем эффективнее начинала работать его внутренняя антигитлеровская иммунная система.
Успехи на личном антигитлеровском фронте наполняли меня чувством превосходства. Получалось, что пока презренные булочники пекли маловажные булочки и эмигрировали, я продолжал высокую миссию. И чем кончилась моя высокая миссия? Тем, что Гитлер как сидел, так и сидит, а моя семья, а также сам я оказались в концлагере. И эту катастрофу себе и своей семье создал я сам – собственными руками.
Рихард как-то рассказывал мне о кривозубой консьержке, которая сидела на входе в его берлинский доходный дом. Она доносила на евреев и тем самым тоже, как могла, служила высокой миссии – участвовала в строительстве прекрасного будущего великой Германии.
Прекрасное будущее Германии я понимал не так, как консьержка, но тем не менее был похож на нее – я тоже заполнял бессмысленность своей жизни какой-то важной миссией.
В отличие от меня, презренные булочники не улучшали Германию, они не имели никаких великих идей, они ведь всего лишь булочники. Они были просты, как их булки. Они и поступили так же просто – взяли и уехали. И стали печь примитивные булочки где-нибудь в Эквадоре. Их семьи остались живы.
А великий борец с Гитлером не уехал в Эквадор – он остался в Германии. Что великому борцу с Гитлером делать в Эквадоре? Нечего – ему Германия нужна. Вот он и остался. И его семья тоже.
Офицер прошелся мимо строя несколько раз, потом его взгляд остановился на мне. Он поводил пальцем у меня перед глазами влево и вправо, но хорошо проследить за его пальцем у меня, вероятно, не получилось: офицер обернулся к кому-то и кивнул. Меня выдернули из строя и втолкнули в группу отбракованных: больных и старых.
Зрение у нас никогда не проверяли, это был первый случай. Я решил, что кто-то рассказал ему про меня. Кто? Впрочем, не имело значения.
Я закрыл глаза. В строю нельзя закрывать глаза, но теперь мне было можно все. Мне привиделась квартира родителей, моя детская и я сам, маленький, лежащий в своей кровати. Мама осторожно обтирала мое лицо перекисью водорода, а папа сосредоточенно пытался стереть с моего лба нарисованную углем шестиконечную звезду. Он тер так ожесточенно, что я скривился от боли.
– Терпи! – прикрикнул папа.
– Он и так терпит, зачем ты кричишь на него? – сказала мама.
Отец промолчал.
– Почему ты не пришел к нам? – спросила мама. – Почему не рассказал? Ты хотя бы попытался защитить себя?
– Нет… – сказал я.
– Почему? – удивилась мама.
– Папа говорил, что мы должны быть хорошие. Мы должны терпеть и ни с кем не ссориться, – сказал я.
Мама бросила мрачный взгляд на папу:
– Он был не прав.
– Завтра пойдем в синагогу и спросим об этом, – сказал папа.
– Я больше не пойду в синагогу, – сказал я.
– Почему? – спросил папа.
– Я больше не хочу быть евреем, – сказал я.
Папа и мама переглянулись.
– Ты не должен так говорить, – сказал папа.
– Почему не должен? – сказала мама. – Если нельзя себя защитить, это самое разумное решение.
