Отец был как раз из таких новых, но при этом достаточно умен, чтобы воспринимать предложенную фюрером реальность больше как игру, чем как действительность – это свойство, наверное, и помогало ему хитрить, избегать героической отправки на фронт, а также позволило выгодно обосноваться в тылу.
Когда отец заметил, что под ударами его боксерских перчаток Тео превратился в безвольную грушу, которую безо всяких усилий, вдохновения и творчества можно сколько душе угодно превращать в фарш, то потерял к нему всякий интерес и с досадой оглянулся на меня.
– Рихард, сюда! – крикнул он через весь зал. – Покажи мне, как надо!
В отличие от Тео, у меня не было свободы рассуждать о том, что хочется и чего не хочется: отец – это роскошь, которую надо заслужить. Если ему чего-то вдруг захотелось, надо немедленно, не рассуждая, сделать все возможное и невозможное, чтобы вызвать его одобрение.
Я побежал к рингу так бодро и радостно, как будто только и мечтал, чтобы какой-нибудь натренированный пятидесятилетний придурок надавал мне по морде.
Я пролез через канаты, оказался на ринге и стал сразу же активно бегать и прыгать – думаю, я был не менее активен, чем курица, бегающая по рингу с отрубленной головой.
Тео, не встречаясь со мной взглядом, вылез из ринга, устало прошел через зал и уселся на дальней скамейке – чтобы спокойно слизывать с ладони драгоценную сыновнюю кровь – скудной струйкой она сочилась у него из носа.
Отец оглядел меня с явным удовольствием и улыбнулся:
– Ну что, начнем?
Я улыбнулся и в эту же миллисекунду мысленно разрешил окружающему миру превратить меня в фарш.
Разумеется, в присутствии Тео отцу важно было показать, как безмерно доволен он своим альтернативным сыном.
Его улыбка, думаю, должна была сделать меня заложником его одобрения и обязать боксировать максимально успешно.
А еще одна причина, по которой лицо отца светилось радостью, – это понятное удовольствие отмутузить кого-то свеженького.
Больше всего меня интересовало, сколько придется заплатить за свою роль альтернативного сына: крови не жалко, все равно я периодически отдавал ее на спасение неизвестно чьих детей, но вот зубы – их было ограниченное количество, я их любил и терять совершенно не хотел.
Мы с отцом начали боксировать.
– Молодец, молодец, так, так! – подбадривал меня он.
Поначалу отец изо всех сил сдерживался – старался щадить. Постепенно я разгорячился битвой, осмелел, отец почувствовал это, повел себя агрессивнее, мне это понравилось, и битва стала доставлять удовольствие нам обоим. Тео сидел в сторонке – он был подавлен, угрюм, зол.
– Вот как надо! – кричал отец, обернувшись к Тео. – Учись у брата!
Если бы в момент, когда отец отвернулся, я вдарил бы ему в голову, тогда он точно свалился бы с ног и уютно улегся на ринге. И это было бы правильно – не надо смотреть на Тео, когда рядом есть я – твой более хороший сын. Но я просто не мог позволить себе ударить отца – что-то внутри меня запретило.
– Молодец, Рихард! – продолжал кричать отец. – Я мечтал о таком сыне!
В моей голове вдруг что-то помутилось, и я пропустил мощнейший удар. На несколько секунд потеряв сознание, упал на пол. Я лежал без движения, не имея возможности пошевелить ни рукой, ни ногой.
Тем не менее сознание быстро восстановилось, и хотя я по-прежнему не мог двигаться, но слышал звуки, слова и понимал их смысл. Испуганный отец бросился на колени, похлопал меня по щеке, в волнении пробормотал:
– Мальчик мой, что с тобою?
Я не мог вымолвить ни слова – уже не только потому что губы и тело не слушались, а потому что от слов «мальчик мой» у меня перехватило дыхание сильнее, чем от удара.
Почему так проклята моя природа? Почему я с такой готовностью принимаю любую ложь – особенно ту, которую хочется услышать? Почему я так раздвоен? Почему одна моя часть прекрасно понимает, что отец – чужой мне придурок, а вторая часть отчаянно нуждается в нем и готова мгновенно продать всего меня без остатка за одно лишь его лживое слово?
Мне показалось, что если бы в эту минуту я мог владеть своим телом, я протянул бы к нему руки и обнял бы его. И гнуснее зрелища не было бы на всем белом свете.
Отец злобно обернулся к Тео:
– Чего сидишь? Бегом за водой! Только на это и способен!
Тео тотчас испуганно вскочил. Мой разум мгновенно просчитал эту ситуацию и холодно пожалел о том, что Тео бежит за водой для меня – он возненавидит меня еще больше и, разумеется, будет мстить.
Я открыл глаза.
– Давай, давай, приходи в себя… – взволнованно бормотал отец. – Как ты мог пропустить этот удар?
Я знал, как.
– Это правда?.. – еле слышно спросил я.
– Что правда? – не понял отец.
– Что вы мечтали о таком сыне…
Отец смотрел на меня в растерянности… Он, наверное, и подумать не мог, что его необдуманная фраза, случайно брошенная в пылу боя и сразу же забытая, может на мгновение отключить противнику сознание и открыть его ударам со всех направлений.
