Из другого конца спортзала я с удовольствием наблюдал, как кожаная боксерская перчатка отца мягко влетела в белую каучуковую морду Тео, выбив из нее брызги пота, слюны и слез, но оставив пока зубы: отец по-настоящему увлекся ролью заботливого наставника и с упоением мучил своего нежного юнца – разумеется, для его же блага.
– Держи руку, не пропускай удар! – кричал разгоряченный отец. – Нападай, нападай, ногу и корпус – вслед за рукой, вместе, вместе!
Сегодня я видел Тео не впервые. Иногда он приходил к отцу на работу – там я увидел его в первый раз, если не считать короткого свидания в раннем детстве, когда нам с ним было лет по шесть.
Пару недель назад он шел мне навстречу по коридору отцовского ведомства. Я равнодушно смотрел на этого парня, рассеянно бредущего среди подтянутых офицеров, и воспринимал его как постороннего – даже предположить не мог, что вижу в тот момент своего брата по отцу.
Несмотря на стройность его фигуры, я уловил в его пластике неловкость, стыдливость, скованность, ощущение неправильности… и даже извинительность за свое существование.
Все это было мне хорошо знакомо, ведь я всегда видел в зеркалах подобную дрянь. Я ненавидел это в себе, но ничего не мог поделать. Я ненавидел зеркала. Вот почему, когда вместо зеркала я увидел Тео, то сразу же возненавидел его.
Сегодня, когда ехали в спортзал в отцовской машине, мы не смотрели друг на друга. Отец сидел за рулем. Его лицо хранило особенное выражение самодовольства – он переполнялся сдержанным восхищением от самого себя – правильного, надлежащего, безукоризненного отца, который везет сыновей приобщать к спорту, мужеству, несгибаемой воле, а также к здоровью и физическому совершенству. Ну как такому отцу не гордиться собой?
Поглядывая в зеркала спортзала, мне нравилось видеть, что Тео отступает, пропускает удары и безостановочно получает по морде. Это справедливая и сравнительно небольшая плата за счастье жизни вместе с папочкой. У меня отца, по сути, не было, поэтому весьма справедливо, что по морде от любимого папы получает именно Тео.
Слава богу, я был далеко от ринга – в углу пустого спортивного зала молотил по боксерской груше, изображая приверженность отцовским идеалам силы, мужества, бури и натиска. По моему расчету, это рвение должно было избавить от выхода на ринг. Расчет, увы, не оправдался: силы, потраченные на избиение груши, пропали зря. А все потому, что слабак Тео сдался и опустил руки.
– Пап, все, я не могу, я устал! – в отчаянии воскликнул Тео. – Я никогда не научусь этому!
– Научишься! Хватит быть размазней! Я не позволю тебе вырасти неженкой!
Тео молчал – он был подавлен, как дрессированное цирковое животное. Из-за того что унижение Тео происходило в моем присутствии, оно, наверное, удваивалось.
Если бы я в тот момент уже знал, как весело Тео проводил недавно время с этим несчастным Куртом, я, возможно, мысленно отпустил бы даже какую-нибудь издевательскую шуточку о том, куда молодым истинным арийцам следовало бы правильнее тратить силы.
Но, во-первых, я тогда еще ничего не знал ни о Тео, ни о его истории с Куртом, а во-вторых, у меня не было ни малейшей враждебности к людям других сексуальных предпочтений. Мысленно я называл их людьми неправильного счастья, хотя при этом понимал, что мое собственное счастье тоже было неправильным – не только из-за отношений с еврейкой; я вообще не имел права ни на какое счастье.
Еще одна причина, которая заставила отказаться от подобного рода шутки даже мысленно, заключалась в том, что если бы я подшутил над Тео подобным образом, то совершенно перестал бы отличаться от своего придурковатого папы – с его поклонением силе, авторитетам, государственной власти, а также с его маниакальным стремлением превращать сыновей в образцовых солдат вермахта.
Отец не относился к потомственной военной верхушке, но мысленно, наверное, мечтал к ней принадлежать. Он относился к свежеиспеченной военной элите, пришедшей на смену потомственным пруссакам и получившей в свое распоряжение страну сразу после «ночи длинных ножей».
Мне кажется, что военные, из поколения в поколение передающие искусство войны, становятся наследниками очень важных традиций, в том числе огромного уважения к себе и своему искусству – у войны тоже есть этика, и о ней могут быть написаны тома. Воевать потомственные военные умеют очень хорошо, но вместе с тем войной они совершенно не горят. Война нисколько их не воодушевляет – свое искусство они готовы применять только тогда, когда в нем действительно есть необходимость. Они не хотят становиться героями, хотя прекрасно умеют это. Они хотят жить.
Эпоха, к их сожалению, пришла иная: фюреру нужны были те, кто стремится воевать, не сильно задумываясь, ради чего. Нужны были те, кто готов воодушевленно умирать в обмен на то, что после смерти их жизнь будет объявлена имевшей смысл. Вот что происходит с теми, кто поиски смысла жизни доверил государству.
