У меня было время подумать об этом, и я не знаю, прав ли, но я пришел к выводу, что никакая пропаганда не сработала бы – даже вместе со своим главным союзником, страхом, – если бы ее семена не упали на благодатную почву. Эту благодатную почву подготовили для фюрера родители будущих солдат. Именно там, в семьях, маленькая личность впервые познает страх, унижение и запрет на критическое осмысление старших. И впоследствии считает это нормальным. Я пришел к выводу, что Гитлер ничего не смог бы сделать с душами подданных, если бы до него предварительную, самую главную и самую грязную работу не проделали отцы и матери.
Рихард сидел напротив меня, я смотрел на него и пытался понять, что включило в его сознании всю эту чуму про принадлежность к немецкой нации, про немецкие интересы, про отсутствие личных мотивов.
Из известных фактов я располагал только одним: в последнее время он начал общение с отцом. Я предположил, что отец стал для него источником денег, работы, общественного статуса, а главное – ощущения Рихардом своей нужности и ценности.
Раньше он ощущал себя бродячим уличным псом; теперь он стал частью большой, сильной и мощной структуры. Присоединившись к ней, Рихард и сам почувствовал себя сильным. Разумеется, Рихарду теперь требовалось любой ценой сохранить это, а значит – сохранить благорасположение отца.
Отец был для Рихарда ценен, на мой взгляд, в первую очередь принадлежностью к всесильной системе. Если бы отец совершил, к примеру, какое-то неправильное действие в отношении системы и, как следствие, попал бы в опалу, система потребовала бы от Рихарда выбирать, с кем он – с отцом или с системой. Могу ошибаться, но думаю, что Рихард выбрал бы систему – он предал бы отца без промедления.
Разумеется, сказать об этом сейчас Рихарду было бы совершенным безумием – он жил в вымышленных ценностях, и после многих лет безотцовщины они стали для него огромным завоеванием. Если бы я посмел хотя бы намекнуть о возможности предательства Рихардом своего отца, я немедленно получил бы по очкам и шляпе.
– Думаю, ваш отец сейчас стал для вас сверхценностью, – осторожно сказал я. – Вы просто растворились в нем. Вы впитали его взгляды и принципы. Это его позу вы сейчас копируете?
Рихард в растерянности оставил непринужденную позу, принял более скромную, в которой он обычно сидел в кресле для пациентов; однако вскоре вернулся в прежнюю, снова развалился на диване.
– Думаю, вы намеренно хотите уколоть меня напоминанием, что я рос без отца, – сказал Рихард. – Намекаете, что я не самостоятельная личность. Наверное, это потому, что вы обиделись? Но я не хотел вас обидеть. Я говорил о еврейской нации в целом, а не лично о вас. Вы не такой, как все евреи. Вы лучше. Вы исключение, которое подтверждает правило. Скажите, можно мне сейчас увидеться с Аидой?
Его последний вопрос застал врасплох – я просто растерялся.
– Я бы хотел увидеться с Аидой… – повторил Рихард.
– Но… Аида… Какое отношение она имеет к нашей терапии? – спросил я.
– Вы забыли, – улыбнулся Рихард. – У нас больше нет никакой терапии. У меня все в порядке. У нас теперь просто дружба. Аида здесь?
– Не знаю, – соврал я.
Я знал, что Аида дома. Но я соврал, а это значит, что он уже победил.
– Но я слышу ее голос, – с улыбкой сказал Рихард. – Там, за стеной. Позовите ее. Она будет рада.
Я не знал, что мне делать. Отдать ему Аиду? Просто так, без боя?
Я вспомнил, как совсем недавно, после того как увидел Аиду и Рихарда в ресторане, она отказалась разговаривать об их отношениях – закрыла передо мною дверь.
В ту же ночь, не имея возможности уснуть из-за ощущения своего бессилия, я выпил, расслабился и постарался забыть об этой проблеме. Я отодвинул ее и каким-то образом убедил себя, что проблемы не существует. Иногда я так делаю с какими-то затруднениями, которые мне не по силам, – легко забываю о них.
И вот забытая проблема, оказывается, никуда не делась – пришла сегодня снова, прямо ко мне в кабинет, и сидит сейчас передо мной на диване.
Вспомнилось давнее предупреждение, которое Рихард сделал на рыбном рынке, – о том, что, если мы возобновим терапию, он не пощадит мою дочь. Как легкомыслен я тогда был! Как тщеславен! Почему я пренебрег опасностью, о которой был честно предупрежден?
Еще я почему-то вспомнил Ноэми – дочь еврея Зюсса: она была единственным сокровищем, имевшимся у Зюсса в жизни. И это юное сокровище в конце концов досталось на растерзание грязному дикому животному – Карлу Александру, герцогу Вюртембергскому. Отец не смог защитить свою дочь. Это история о тщеславии, а также о расплате за него. С тех пор прошло несколько столетий, но они ничему меня не научили!
Я поднялся, отложил тетрадь, но, будучи не в силах сделать ни шагу в сторону гостиной, продолжил стоять в растерянности и оцепенении.
– К тому же позавчера она забыла у меня в машине свои перчатки, – весело сказал Рихард. – Ну что вы стоите? Хорошие ведь перчатки! Пусть заберет хотя бы одну!
Рихард рассмеялся. Я был жалок и нелеп. Поколебавшись, я вышел из кабинета.
