– Мне еще раз повторить? – не слишком приветливо сказал солдат.
Я оглянулась в сторону Рихарда. Он тоже оглянулся, увидел около меня солдата, поспешил обратно.
– Проблема? – спросил он, подходя к нам.
– Эта женщина – еврейка, – сказал солдат.
Рихард в раздражении достал из кармана и показал солдату удостоверение:
– Вы с ума сошли? Она со мной!
Солдат бросил взгляд на удостоверение.
– Извините, – тихо сказал он, отдал честь и ушел.
Мы с Рихардом, взяв друг друга под руки, пошли дальше.
Некоторое время мы молчали.
– Мир интереса к человеческим чувствам… – пробормотала я, когда первый испуг отпустил меня. – Где он? Только на оперной сцене…
Рихард молчал.
– Этого солдата, наверное, тоже водили в цирк… – сказала я.
Рихард усмехнулся.
– Знаешь, – сказала я, – твоя мама, пожалуй, правильно тебя воспитывала. Опера мешает выжить.
– Не расстраивайся, – Рихард обнял меня. – Мы выживем.
После ночи любви Рихард быстро уснул, а у меня не получилось. В любви Рихард был нежен и очень осторожен. В его новой квартире это происходило совсем по-другому – он стал более уверенным, раскованным, озорным. Почему? Потому что у него теперь есть эта квартира? Потому что мы оба оказались воодушевлены волшебным миром оперы? Или все же дело в том, что он сегодня спас меня?
Почему в том переулке он не заметил, что я отстала? Почему оказался так далеко впереди? Он же видел эту группу солдат. Он не мог не понимать, что меня нельзя оставлять там одну. Он решил, что ничего не случится?
Рабочий день тянулся ужасно медленно. Опять эти хмурые, тщательно выбритые старухи с тяжелыми папками в руках. В интересах защиты Германии от внутренних и внешних врагов эти старухи с неиссякаемым энтузиазмом скакали целый день где-то вверху по стремянкам, то и дело сверкая панталонами. Сегодня они перемещались так резво, что мои глаза не успевали следить за ними – хотя выпил я вчера совсем немного.
Я не мог поверить, что работа с мертвыми пыльными папками совсем недавно увлекала меня, казалась важной, а похвала отца казалась вполне достойной наградой и ценилась дороже получаемых за работу денег.
Теперь, утратив всякий интерес к наведению порядка в маленьком отделе огромного муравейника имперской рейхсканцелярии, я апатично сидел на стуле, смотрел в окно, считал минуты и никак не мог дождаться, когда вернусь домой, где меня ждет мое чудо, мое счастье, моя Аида. Я почему-то боялся, что она может исчезнуть: я приду, а ее нет – квартира пуста.
Зачем вообще я хожу на работу, если у меня есть Аида? Зачем мне деньги, зачем этот мундир, зачем отцовские похвалы, зачем привилегии? Пусть на работу ходят те, у кого нет Аиды. Каждая минута, проведенная без нее, украдена у меня безвозвратно.
Вообще, уходить утром на работу, покидать дом и драгоценных близких способны только те, для кого эти близкие совсем не драгоценны. Если у вас есть тот, кто действительно дорог, ну скажите: как можно отделиться от него на целых восемь часов? Вы оправдываете это зарплатой? Вы спрашиваете: «Что мы будем есть?» А ничего вы не будете есть. Просто будете сидеть обнявшись, пока не умрете – от счастья, от любви и от голода.
Набравшись решимости, я пошел к отцу в кабинет, чтобы отпроситься сегодня раньше. Дверь кабинета оказалась открытой, я вошел, но он даже не заметил меня – сидел за столом вполоборота ко входу с телефонной трубкой в руках.
– Нет, не надо никакой свадьбы, – тихо говорил он. – Пусть женятся по-тихому, иначе будет много разговоров. Да, кстати, и еще кое-что по поводу лишних разговоров. Нужно узнать, в какой тюрьме держат этого парня. Разыщите мне его.
Я попросил, и отец отпустил меня. С его стороны это было очень мило. В течение многих-многих лет он давал мне столько свободы, сколько моей душе угодно. Надеюсь, его не слишком затруднило добавить к этим годам еще денечек.
Моя новая квартира была маленькой, но уютной. Я почти не платил за нее – наибольшую часть оплачивало ведомство. Когда я вошел, моя любимая Аида сидела в кресле, свернувшись калачиком, – она что-то шила. Я повесил китель на крючок и подошел к ней.
– Сегодня на работе тоска была ужасная… – сказал я.
Она улыбнулась.
Первое непреодолимое желание, которое я испытал, – прикоснуться губами к ее губам. Вот он, тот момент, к которому я стремился каждую минуту сегодняшнего дня. Подойдя к Аиде сзади, я нежно обнял ее.
– Знаешь, о чем сейчас все мои мысли? – спросил я. – О том, чтобы завалиться с тобой в постель!
Аида, продолжая шить, вдруг уколола иголкой палец.
– Черт! – воскликнула она и сунула палец в рот, чтобы отсосать кровь.
Я осторожно взял ее уколотую руку и сам стал отсасывать кровь. Ее кровь была кислая. Я, немец, пил ее волшебную еврейскую кровь, сладостно нарушая закон о чистоте расы, и это было странно – я ведь вроде бы уже договорился с самим собой, что моя Аида – немка. Но кровь у нее в данный момент была почему-то еврейская.
– В больнице были правы, – сказал я. – Твоя группа крови мне подходит.
