Тео знал, что всегда будет стоять насмерть за своих плюшевых друзей. Он знал, что никогда не предаст их. Тем более что не предавать их оказалось намного проще, чем не предать Курта.
Я много читал и слышал про эту дрянь под названием «любовь», но никогда не верил в глупую сказочку. Раньше, когда она была девочкой из благополучной семьи, а я худым и блохастым бездомным псом, я стремился от нее убежать: и в комнате переливания крови, и на пожаре, и вообще всегда.
Только сейчас, когда она стала гонимым изгоем, а я – благородным и сильным хозяином жизни, я смог разрешить себе какие-то чувства к ней.
Мне нравилось, что ее безопасность находится в моих руках. Получалось, что в обмен на безопасность, которую даю Аиде, я получаю некое надежное право собственности на нее. Защищая Аиду, я ее зарабатываю. Я ее заслуживаю. Это право собственности было, пожалуй, единственной гарантией моего спокойствия.
Ни один мужчина, который мог бы попытаться оспорить это честно купленное мною право, еще не возник на горизонте, но он уже сейчас получал от меня справедливый мысленный отпор: сначала сделай для нее столько, сколько сделал я, и лишь потом претендуй.
Эта ситуация не осознавалась мною, но ее логика утверждала, что если я хочу продолжать оставаться для Аиды необходимым, она должна продолжать подвергаться опасности как можно дольше.
Иначе говоря, она должна как можно дольше оставаться вне закона. Сейчас это обеспечивалось двумя вещами: во-первых, она спала с немцем, во-вторых, не носила желтую звезду.
Я неосознанно способствовал обоим нарушениям. В частности, я сорвал полупришитую звезду с ее пальто. В тот момент я был убежден, что стою на страже ее человеческого достоинства.
Многие евреи негодовали, что им приходится носить желтую звезду. Другие евреи писали в местной еврейской газете – ее однажды кто-то забыл на лавочке в парке, и мне удалось полистать, – что евреям не следует стыдиться своей национальности. И желтую звезду надо носить с гордостью, смело, открыто. Ибо быть евреем – не позор.
Разумеется, все это было полным бредом – на мой субъективный нееврейский взгляд, конечно. Как можно гордиться по приказу?
Не родиться евреем оказалось большой удачей, выигрышем в лотерейный билет, потому что гарантий рождения немцем у меня не было никаких. Ровно так же я не был застрахован от того, чтобы по неведомым причинам оказаться мальчиком, который интересуется мальчиками.
Вообще нет в жизни никаких гарантий.
Если бы я оставил звезду на пальто Аиды, она спокойно ходила бы по улицам, получала бы свои плевки от прохожих, но зато над ней не висел бы концлагерь – она предъявляла бы документы и шла бы себе дальше. Но эта картина меня не устраивала – ведь я был в ней лишним.
Интересно, почему сама Аида позволила мне сорвать эту звезду? Может, ей тоже не хотелось обходиться без меня и моего покровительства? Может, моя малышка тоже хотела, чтобы я оставался ей нужен?..
Разумеется, Аида не могла быть в восторге от этого нового закона. Но если ее отказ от ношения звезды, как я уже доказал себе раньше, не имеет никакого отношения ни к гордости, ни к смелости, ни к достоинству, тогда получалось, что, даже борясь с этим законом, надо все равно соблюдать его. Я почувствовал, что голова моя сейчас расколется надвое.
На торговой улице было многолюдно – сновали покупатели, ругались торговцы, со степенным достоинством ходили среди толпы карманники. Купить здесь можно что угодно – от головы свиньи до связки чеснока.
Я шел вместе с Аидой, радуясь солнечному дню. Мимо нас местный житель провел на веревочке овцу – не ту ли самую, что я спас однажды от пожара?
Мясной торговец в белом фартуке протащил мимо нас старого еврея, держа его за бороду. В другой руке торговец потряхивал мертвой ощипанной курицей.
– Где полиция? – кричал торговец. – Когда надо, нигде ее не сыщешь! Этот человек украл у меня курицу!
Аида нахмурилась. Я понимал ее – не слишком приятно, когда собрата-еврея обвиняют в краже курицы. Я надеялся, что ее самоощущение немки облегчит ей это переживание.
– Тебя что-то расстроило?
– Ну почему еврей не может спокойно пройти по улице и ничего не украсть? – с досадой спросила она.
– Любой мог украсть, – сказал я. – Немец тоже.
– Что позволено немцу, не позволено еврею, – сказала Аида.
Странно слышать от нее эту фразу. Именно так часто говорили ее родители, когда призывали хорошо учиться. Получалось, что фраза, первоначально родившаяся у древних властителей, ущемлявших права евреев, перекочевала теперь в уста еврейских родителей.
Дети в результате этого вырастали информированными о том, как устроен мир. Властям больше не требовалось указывать евреям их место – те сами выучивали его в собственных семьях.
Своим нееврейским умом я понимал, что хорошо от этого было сразу всем: власти не перетруждались, родители ощущали себя заботливыми, а дети вели себя послушно и не попадали в неприятные ситуации.
