Она в волнении поднялась с кровати и босиком пошла в комнату Аиды. Войдя туда, она увидела, что Аида лежит, отвернувшись к стене. В комнате было темно. Рахель растерянно смотрела на дочь.
– Ты спишь? – тихо спросила она.
Аида не ответила. Немного постояв, Рахель тихо вышла из комнаты.
Утром за завтраком я и Аида сидели за столом. Рахель тоже присела с нами.
– Если друзья не готовы принять твое еврейство, значит, это не друзья, – сказала Рахель.
Аида не отреагировала – она молча ела.
– Если будущий муж настаивает, чтобы ты перешла в мусульманство, или в христианство, или в иудаизм, – это не муж, – продолжала Рахель. – Муж – это тот, кто принимает тебя такой, как есть. Дело не в том, евреи мы, цыгане или индийцы. Дело в свободе быть кем угодно.
– Рихард не заставляет меня переходить в христианство, – ответила Аида. – Он меня любит… Просто зачем создавать ему проблемы?
Рахель молчала.
– Мам, я устала быть еврейкой, – сказала Аида. – Я больше не хочу быть везде чужой.
– Ты ведь понимаешь, что стать своей у них невозможно? – сказала Рахель.
– Я смогу, – решительно сказала Аида. – И ты это увидишь.
Рахель бросила на дочь испуганный взгляд – в Аиде было в этот момент столько энергии, решимости, самоотрицания, что я испугался тоже.
Уже через час, весело напевая какую-то песенку, Аида без посторонней помощи передвинула мебель в своей комнате по-новому, а в ванной перекрасила волосы в белый цвет. Мы не знали, чем она занимается в ванной, я думал, она просто моется, она ведь не красила волосы никогда в жизни.
Когда она вышла, перед нами был совсем другой человек. Я не узнал свою дочь. Мы с Рахелью переглянулись. Мы понимали, что это всего лишь волосы, всего лишь другой цвет, но это странно – видеть в нашем доме человека, которого мы совсем не знаем – который больше не наш, чужой…
В тот момент я, пожалуй, ужаснулся самому себе: неужели одного лишь изменения цвета волос оказалось достаточно, чтобы свою маленькую Аиду воспринять как что-то чужое, отталкивающее, опасное? Разве Аида перестала быть Аидой?
Вечером мы с Рихардом сидели в опере. Сначала оркестр настраивался, потом затих, наступила волнующая тишина, и в эту тишину осторожно вошли нежные звуки флейты. Моя душа тотчас переполнилась восторгом. Я была в опере и раньше – с родителями, и волшебство первых звуков всегда вызывало необыкновенное счастье.
Это была его идея – прийти сюда. Я теперь блондинка; он наверняка был мне за это благодарен, ведь я больше не вынуждала его разрываться между стремлением ко мне, внутренней неприязнью к еврейству и клятвой эсэсовца.
Его рука лежала на моей руке, и она была тяжелой и сильной. Мы переглянулись и увидели друг в друге едва сдерживаемый восторг от приобщения к волшебству, от окружающей красоты, от музыки, от любви. Мне показалось, что я вижу в его глазах слезы – в моих глазах тоже стояли слезы.
Вокруг меня в зале царила яркая, красивая и такая желанная нееврейская жизнь. Раньше, когда я ходила в оперу с родителями, то не делила жизнь на еврейскую и нееврейскую. Но потом, когда стала усиливаться враждебность к нам, деление само возникло во мне.
Еврейская жизнь в моем сознании вобрала в себя все отталкивающие атрибуты изгойства: бедность, нелепость, некрасивость, неуспешность, глупость, коварство, нечестность, грязь, вонь.
Рихард позже сказал, что сам он все эти качества нисколько с евреями не ассоциирует. Удивительно, как быстро угас его каждодневный язвительный антисемитизм, стоило лишь Рихарду приобрести хоть какой-то социальный статус, деньги, уверенность в себе. Получив это, Рихард стал заметно благодушнее, добрее, спокойнее: его антисемитизм никуда не делся, но теперь он тлел, а не пылал.
Рихард сказал, что мое негативное отношение к еврейству – обычное влияние пропаганды: она влияет на всех, и на евреев тоже. Я в тот момент с усмешкой отбросила эту мысль: она показалась мне абсурдной и даже оскорбительной – с чего вдруг пропаганда, такая примитивная, тупая и прямолинейная, сможет повлиять на меня – такую сложную, ироничную, мыслящую?
Я тогда еще не знала, что разница в уровне мышления между мной и пропагандой нисколько не мешает ей на меня воздействовать. Но поскольку в то, что евреи едят детей, я никогда не поверю, процесс идет несколько по-другому.
Сначала примитивная пропаганда влияет на столь же примитивных людей, соответствующих ей по уровню. Такие люди не способны на критическую оценку – они впитывают пропагандистские тезисы прямолинейно и доверчиво, как дети.
Таких – легко внушаемых – на нашей планете большинство. Тезисы пропаганды превращают их во враждебных и опасных. Они как раз и есть первое посредническое звено, через которое пропаганда подбирается ко мне.
