Я решил разыграть пьющего кровь вампира – не удовлетворился ее пальцем и, глухо рыча, стал искать артерию на шее своей еврейской жертвы: хотел впиться в нее острыми арийскими зубами. Защищаясь, Аида оттолкнула меня, и только сейчас я увидел, какого рода шитье она затеяла – к своему черному пальто она пришивала желтую шестиконечную звезду.
– Зачем? – спросил я.
– Это закон, – сказала она.
– Я знаю законы, – сказал я. – Но мы умеем нарушать их.
– Я больше не хочу, – сказала она.
– Почему? – спросил я.
– Не хочу быть тебе обязанной, – сказала она.
Я молчал – не знал, что ей ответить. Во мне поднялась целая волна непонятных чувств, и одно из них – тревога. У меня перехватило горло, и стало трудно говорить.
– Знаешь, – сказал я, – когда я впервые увидел тебя… в доме своего психоаналитика… Я был уверен, что девочка из такой семьи никогда не будет со мной дружить. Но ты все-таки обратила на меня внимание… Однако я продолжал чувствовать, что ты из другого мира. Что ты снизошла ко мне. Сделала одолжение. Разрешила. Меня это мучило. Я не хотел чувствовать себя обязанным. Я искал повод с тобой поссориться.
– Вот почему ты поссорился со мной на пожаре? – спросила она. – Ладно, не важно. К чему все это?
– К тому, что ситуация перевернулась, – сказал я. – Изгой теперь ты. Я не хочу, чтобы сейчас ты чувствовала то же, что я тогда.
Аида молчала. Я увидел слезы в ее глазах и забрал у нее иголку. Глядя Аиде в глаза, я вдруг с силой воткнул эту иголку к себе в ладонь – прямо посередине. Она прошла насквозь. Дикая боль пронзила меня, но я не шелохнулся – мне нравилась эта боль, я хотел этой боли. Аида вскрикнула, выдернула иголку из моей руки, принялась отсасывать кровь из раны. Я забрал у нее свою не слишком окровавленную руку, вырвал из ее рук черное пальто, решительно сорвал с него полупришитую звезду, отбросил прочь.
– Ты не будешь ходить с этой звездой, – сказал я. – Я за тебя любому голову разобью.
Аида заплакала. Я легко поднял ее с кресла. Взял свою малышку на руки. Прижал к себе. Аида беззвучно рыдала, размазывая по лицу слезы. Я испытал мгновение счастья и горя. Мне захотелось умереть ради нее прямо сейчас.
Если исходить из того, что рассказал мне об этом Тео, дело происходило так. С бумажным свертком в руках он подошел к охраннику тюрьмы – тот стоял на улице около входа.
– Я принес кое-что, – сказал Тео. – Это для заключенного. Для Курта Грейфенберга. Сможете передать ему?
– Вы меня не помните? – спросил охранник. – Я дежурил в комнате свиданий в тот день.
– В день, когда мы с ним поссорились? – спросил Тео. – Да, я вас помню. Ну что, сможете передать?
– Нет, не смогу, – сказал охранник. – Он сначала ждал вас, а потом решил, что вы больше не придете.
– А я пришел, – сказал Тео. – А почему не сможете?
– Его больше нет в живых, – сказал охранник. – Сегодня ночью он умер.
Вечером, после потрясения и блужданий по улицам, заплаканный Тео пришел домой и решительно вошел в кабинет отца. Ульрих сидел в кресле и читал газету.
– Мне сказали, что он умер от пыток садиста-сокамерника, – сказал Тео.
Ульрих отложил газету и посмотрел на сына.
– Кто? – спросил он.
– Кто? – усмехнулся Тео. – Я уверен, что ты знаешь, кто. И что тебе уже известно, что он умер.
– Да, я знаю, – сказал отец. – Очень жаль…
– Тебе не жаль, – в волнении сказал Тео, достал из кармана пистолет и направил на отца. – Я знаю, что это сделал ты.
– Я не садист и не сокамерник, – усмехнулся отец.
– Папа… – сказал Тео и замолчал. В его глазах снова появились слезы.
Ульрих нежно забрал из рук сына свой пистолет и небрежно бросил его в ящик стола.
– Тео, ты не из простой семьи, – сказал Ульрих. – Ты всегда должен помнить: любое твое неосторожное действие может навредить нашему дому. Семья будет защищаться. И пострадают невинные люди.
Тео ничего не смог ответить.
– Больше не бери это, – сказал Ульрих, кивнув в сторону ящика.
Тео в волнении выбежал из отцовского кабинета. В своей комнате он упал на кровать лицом вниз и зарыдал. Со всех сторон и откуда-то сверху на него сочувственно и печально смотрели милые игрушки из детства – зайчики, лисы, медвежата. Они были его друзьями, Тео не собирался с ними расставаться и бережно хранил многие годы.
Злая молодая жена отца, Рогнеда – она не была родной матерью Тео, – при насмешливой благожелательной поддержке Ульриха однажды попыталась эти игрушки выбросить – она считала, что Тео они уже не по возрасту. Но Рогнеде не удалось: Тео в нешуточном гневе выхватил ящик с игрушками у нее из рук, заорал и под хохот отца унес ящик к себе в комнату, захлопнув дверь. Ему тогда было около восемнадцати.
С тех пор Рогнеда при каждом удобном случае стала публично высмеивать Тео – при его сверстниках, при гостях отца, при прислуге. Однако ее травля не сработала: Тео умел защищать друзей.
Ни коварство и хитрость Рогнеды, ни предательство и презрение отца – ничто не могло поколебать Тео: друзья из детства были единственными, кто никогда не предавал и не оставлял его наедине с этим жестоким и страшным миром.
