Он громко зааплодировал и стал оглядываться по сторонам. Игроки, стоявшие вдалеке, в недоумении посмотрели на нас. Отец без слов показал им сначала на меня, потом на лунку. Игроки улыбнулись и тоже стали мне аплодировать. Я был смущен и счастлив. Слегка поклонился аплодировавшим. Какой-то огромный горячий шар внутри меня разрывался от восторга. Отец взял бокал, помолчал, задумавшись о чем-то, – словно взвешивал, говорить об этом или нет.
– Знаешь, мне иногда жаль, что я растил Тео, а не тебя… – доверительно сказал он. – Ты настоящий воин. Настоящий немец. Тео меня… разочаровывает.
– Отец, если бы я рос в твоем доме день за днем, я бы тоже тебя разочаровывал, – сказал я. – Это неизбежно.
Разумеется, это было стопроцентной ложью и сказано лишь для вежливого ритуала, для смягчения, для скромности. Если бы я рос с отцом, я бы из кожи вон вылез, но не допустил бы ни единого мгновения его разочарования во мне – даже если бы пришлось заплатить за это жизнью или здоровьем.
– Мне требуется не просто сын… – со значением произнес отец. – Мне нужен продолжатель моего дела… соратник… партнер… Которым я мог бы гордиться… Ты напоминаешь мне меня самого… Я, кстати, тоже рос без отца… В этом мы с тобой отличаемся от Тео.
Я скромно промолчал.
– Я хочу, чтобы ничто не помешало тебе подняться к высоте, достойной нашего рода… – продолжил отец.
– Спасибо, отец, – сказал я.
– Твоя девушка. Она еврейка? – спросил он без всякого перехода.
– Да, – сказал я.
– Ты нарушаешь закон, – сказал он. – Ты рискуешь. Ты понимаешь это?
– Да, отец.
– Зачем тебе это? Я знаю, чья она дочь. Этих людей скоро не будет в Германии. Но ждать мы не можем. Когда ты порвешь с ней?
Я растерялся.
– Отец… Мы любим друг друга… – пробормотал я.
Было видно, что мои слова вызвали его раздражение.
– Только не надо петь про любовь! – скрипуче сказал он. – Тебя тянет к еврейке только потому, что ты сам считаешь себя неполноценным. Я понимаю, здесь есть и моя вина – ты рос без отца, я пренебрегал тобой… Вот ты и докатился до евреев. Ну ничего, я найду тебе хорошую немецкую девушку.
– Отец, я не…
– Сынок, – перебил отец. – Не надо бросать вызов обществу. Оно этого не любит. Если бы не мое вмешательство, дурака Тео уже не было бы в живых. Он закончил бы в тюрьме, головой в унитазе – как его дружок. Тео жив, но пусть тебя это не обманывает – он списан со счетов. Никто не воспринимает его кандидатуру. Дорога наверх ему закрыта. Тебе что-то известно об этой истории?
– Нет, – соврал я.
– Тебе и не надо знать. Эта история сильно ударила по моей репутации. Но я выстоял. Я рад, что у меня есть еще один сын. Я не хочу, чтобы он тоже разочаровал меня. Покажи, что ты дорожишь мной.
– Отец, я очень дорожу тобой! – в волнении сказал я. – Но не проси меня сделать это!
Я почувствовал, что мой голос дрожит, а слезы приготовились к выстрелу.
– Только не превращайся в Тео, пожалуйста, – холодно сказал отец. – Мне вполне достаточно одного истерика. Если ты не сделаешь того, о чем я прошу, вернешься на работу в морг или будешь чистить рыбу. Это в лучшем случае. В худшем – суд, тюрьма, концлагерь. Твоя карьера будет закончена. Еще раз рисковать репутацией семьи я не собираюсь. Я отлучу тебя от дома. Но и это не все. Я сам сдам тебя властям. Тебе понятно?
Я больше не мог этого выносить – в моей голове разорвалась горячая пороховая граната.
– Отец… Прости… – глухо сказал я в сильном волнении. – Можешь сдать меня властям прямо сейчас!
Наверное, я крикнул слишком громко – на нас оглянулись. Я повернулся и пошел прочь. Отец этого уже не видел, но слезы горячими ручьями безудержно полились из моих глаз.
Я слышал, как отец в раздражении поставил бокал.
– Еще один! – сказал он.
Я уходил от отца по полю с идеальной зеленой травкой, которая была посажена и подстрижена не для меня. В глазах было темно и все расплывалось. Голова горела изнутри. Ноги ватные; мне казалось, что я вот-вот упаду.
Вот так и заканчиваются судьбы и карьеры. Вот так рушится весь мир. Прощай, волшебная эсэсовская форма; здравствуй, тюрьма, или концлагерь, или рыбный конвейер, или старый фартук, или любой другой способ смертной казни за непослушание и за непозволительное желание жить по-своему. Прощай заодно и Аида: для тех, кто в старом фартуке, не бывает никакой Аиды.
Когда-то ради того чтобы иметь право быть с тобою, я надел эту форму. И расчет оправдался – тебе со мной было хорошо и радостно, и это стало моей наградой.
Но счастье длилось недолго – теперь, снова из-за тебя, я снимаю эту форму, иллюзии растворяются, сказка превращается в реальность, и я снова оказываюсь проколотой ножом рыбой, плывущей по конвейеру. И эта лента едет в концлагерь.
Из-за тебя я теряю этот китель. А из-за этого кителя я теряю тебя. Получается, что я теряю все. Я утрачиваю самое ценное, что у меня есть. Но это правильно, это справедливо, так и должно быть. Все радостное, человеческое, простое – оно ведь не для меня. Я ведь с самого начала знал, что жизнь – это не для меня. Я не птичка с красной головой.
