Чемодан уперся, как упрямый осел, – цеплялся углами за косяки и никак не хотел пролезать через открытую дверь: наверное, он просто не хотел возвращаться домой, и последующие события показали, что не случайно.
– Ну что ты стоишь и смотришь? – сказала Рахель. – Помоги ей.
Я преодолел растерянность, бросился вперед и помог Аиде втащить к нам в квартиру большой тяжелый чемодан с ее вещами.
За окном была ночь. Мы с Рахелью, сонные, сидели в пижамах напротив Аиды – она сидела за столом и пила чай. У ее ног лежал открытый чемодан – он был беспорядочно забит одеждой. Аида потянулась к открытой бутылке с вином, сделала несколько глотков прямо из горлышка. Мы с Рахелью молчали.
– Плакать не буду, – спокойно сказала Аида. – Главное, чтобы никто из вас не начал сейчас говорить мне мудрости.
– Ты же видишь – мы молчим, – сказала Рахель.
– И правильно, – сказала Аида. – Молчите. Я сама все знаю. Мне теперь даже легче.
Аида бросила взгляд на чемодан, достала оттуда какой-то предмет одежды, с треском разорвала его пополам.
– Что ты делаешь? – спросила Рахель.
– Евреи такое не носят, – сказала Аида и отбросила разорванную тряпку. – До чего же дурацкая идея – прикинуться немкой. Как это могло прийти мне в голову?
Аида истерично рассмеялась. Мы с Рахелью смотрели на нее с беспокойством.
Аида достала из кармана желтую матерчатую звезду.
– Итак, теперь я снова обычный враг Германии, – сказала она. – Ну что ж, держись, Германия! Скоро ты почувствуешь, каково это – быть моим врагом! Пожалеешь об этом! Очень сильно пожалеешь!
Аида закрыла лицо руками и заплакала. Рахель бросила на меня тревожный взгляд.
– Почему вы расстались? – спросила Рахель.
– Он приревновал меня к пустому месту, – сказала Аида.
– Как звали это пустое место? – спросила Рахель.
– Юрген, – сказала Аида.
Я молчал.
– Помнишь, мама, ты предупреждала меня, что он окажется ревнивым? – спросила Аида.
– Помню, – сказала Рахель.
– Так вот, ревнивым он не оказался, – сказала Аида. – Просто ему показалось, что я лживая тварь и провожу с ним время, только чтобы он прикрывал меня во время проверок документов.
– Ты же сама не захотела пришивать звезду, – сказала Рахель. – Если бы ты меня тогда послушалась и пришила ее, ты бы от него не зависела.
– Тогда мы не смогли бы встречаться, – сказала Аида.
– Вы смогли бы встречаться, – сказала Рахель.
– Я же хотела пришить звезду, – сказала Аида. – Но он вырвал ее у меня из рук. Он не дал мне ее пришить.
– Не дал? Он? – удивилась Рахель. – Но почему он тогда упрекает тебя, что ты с ним только ради этого?
– Ему нравилось спасать Аиду, – вступил в разговор я.
– Почему? – спросила Рахель, обернувшись ко мне. – Разве он не понимал своего риска?
– Потерять ее было для него еще большим риском, – сказал я. – Он хотел стать для нее жизненно необходимым. Аида была дорога ему.
– Так дорога, что он прогнал ее всего лишь из-за каких-то переглядок с пустым местом? – спросила Рахель.
– Папа сейчас объяснит тебе, что Рихард прогнал меня не из-за Юргена, а из-за страха потерять меня. Верно, папа? – сказала Аида.
Я молчал.
– Впрочем, какой Рихард? – усмехнулась Аида. – Нет больше никакого Рихарда… Как там моя комната? Она все еще моя?
Рахель кивнула. Аида поднялась со стула и пошла спать. Впрочем, в эту ночь она не спала. Когда я заглянул к ней в четвертом часу, она сидела в пижаме в своей кровати и, напевая что-то веселенькое, пришивала к черному пальто шестиконечную звезду. В окно заглядывала луна. Увидев меня, Аида улыбнулась и сказала:
– Смотри, папа, какая луна сегодня желтая – как звезда на моем пальто. Если сощуриться, луна становится шестиконечной, ты пробовал?
Я удивился и попробовал – звезда действительно стала шестиконечной. Я рассмеялся и потрепал Аиду по голове.
– Не пора ли потребовать у нее документы? – улыбнулась Аида, кивнув в сторону луны.
По моим расчетам, если тогда ей было около двадцати, то теперь ей около тридцати пяти – ведь прошло лет пятнадцать. Она ввела меня в маленькую уютную гостевую комнату. За окном была видна ночная терраса, а за ней лес. Пока Рогнеда обсуждала что-то со служанкой, я оглядывал комнату.
Я не возражал бы, чтобы эта гостевая комната перестала быть гостевой, а стала бы моей навсегда. Чья-то продуманная забота о чувствах того, кто окажется в этой комнате, потрясла меня и опрокинула: пространство как будто излучало музыку, хотелось обо всем забыть, в душе росло чувство восторга и благодарности – это был мир волшебного сна о чем-то прекрасном и удивительном.
У нас с мамой никогда не было интерьера, который излучал бы такую нежную мелодию. Маме приходилось тащить с улицы любую мебель, которую отдавали ей соседи. У нас оказывались предметы, друг с другом не сочетаемые: они никогда не думали, что окажутся вместе.
Соседям-дарителям мама была благодарна. Одновременно она их ненавидела: бесплатному вроде бы надо радоваться, но это был поток непрерывного эстетического оскорбления.
