– «Ничего!» – смеялся отец. – Это лучший коньяк в мире!
Отец плеснул нам по второй. Глядя друг на друга, мы выпили снова.
– Евреи знают толк в напитках, – сказал отец.
Он как-то погрустнел, сел на край стола, сложил руки и с тоской уставился в бесконечность.
Насколько я понял, евреи, должно быть, пришли сюда решать какой-то вопрос: им надо было договориться с властями. Они принесли в подарок бутылку, но дело пошло не в ту сторону, кончилось для них не лучшим образом, а бутылка осталась.
Я и раньше знал, чем занимается ведомство моего отца, но до сегодняшнего дня надеялся, что мой мир будет ограничен перекладыванием бумажек, грязная работа останется где-то далеко, и я никогда не соприкоснусь с ней.
Разумеется, я и сам понимал, что Германии следует избавиться от евреев – даже мальчиком всегда слышал, что они зло, и помнил, как плохо о них отзывалась мама. Плохо о них говорили и соседи. А папа, как теперь выяснилось, даже работал в системе их уничтожения. Но что касается процесса или технологии решения этой проблемы, я хотел, чтобы евреи исчезли как-нибудь волшебно: чтобы их просто не стало, как будто никогда и не было.
Разумеется, испариться должны были все евреи в целом: не отдельные люди, а вся нация.
Важно, чтобы евреев перед уничтожением четко разделили на две совершенно разные группы – евреи абстрактные и евреи конкретные. Евреи абстрактные – это опасное зло, они должны быть полностью уничтожены. А евреи конкретные – зло не такое уж, их трогать необязательно.
Если вы заметили на улице еврея, трудно сразу определить, абстрактный он или конкретный. Пожалуй, это зависит даже больше от вас, чем от него. Если он просто шел по своим делам – он абстрактный, его надо уничтожить. Но если вы с ним заговорили, почувствовали к нему симпатию, увидели, как он поднял на руки своего ребенка – все, с этого мгновения он конкретный, и уничтожать его уже поздно.
Лично я готов был работать в отцовской канцелярской машине только на том условии, что она будет направлена на уничтожение только абстрактных евреев. Я не хотел, чтобы кто-то умирал на моих глазах.
Отец, глотнув еще немного коньяка, продолжал с непонятной тоской смотреть в бесконечность.
– Знаешь… Не хочется идти домой… – вдруг сказал он мне. – Работа, дом, работа, дом… Тоска какая-то.
Неожиданно он бросил на меня озорной взгляд и спрыгнул со стола, на котором сидел.
– Любишь приключения? – спросил он.
Не дождавшись ответа, отец сдернул с вешалки еврейские пальто, одно из них бросил мне, другое примерил сам. Я стоял с пальто в руках и растерянно смотрел на отца.
– Чего смотришь? Надевай! – приказал он.
Сначала мне не хотелось надевать пальто умершего человека. Но потом я понял, что человек стал умершим только после того, как снял пальто, поэтому с умершим это пальто не соприкасалось.
В кармане я случайно нащупал бумажник, а в нем – несколько мятых марок и фотографии маленьких детей. Я понял, что сейчас эти дети сидят у себя дома и ждут папу. Эта мысль сразу превратила хозяина пальто из абстрактного в конкретного, и это было совершенно некстати.
Уже через несколько минут мы быстро шли по ночной улице, одетые в черные пальто с желтыми звездами. Отец бросил на меня недовольный взгляд:
– Не иди широким шагом. Пригнись. Ссутулься. Евреи так не ходят.
Я вжал голову в плечи, стараясь быть похожим на образ еврея в отцовском понимании. Смысл нашего похода оставался для меня совершенно неясным. Зачем мы напялили эти пальто?
– А если нас остановят? – спросил я.
Отец отвернул ворот пальто и показал надетый под него эсэсовский китель.
– Покажу документы, – сказал он.
– Но это же бессмысленно! Не нравится мне это…
Свернув в переулок, мы наткнулись на солдат – они проверяли документы у группы евреев.
– Не смотри на них… – тихо сказал отец и сам тоже опустил голову.
Я чувствовал, что ничего не могу понять, я просто сходил с ума – если задача стояла так, чтобы не привлекать внимания солдат, зачем тогда минуту назад он сказал мне ссутулиться, чтобы больше походить на еврея? Выполняя указание отца, я безропотно опустил глаза и в то же мгновение услышал окрик:
– Эй вы, двое! Ну-ка сюда!
Я обмер от страха. Не поднимая глаз, я скосил взгляд на отцовский китель – я надеялся, что оттуда сейчас появятся документы. Но отец вдруг схватил меня за шиворот, рванул вперед и закричал:
– Бежим!
Я что есть сил понесся за отцом. Я задыхался, селезенка болела, словно пронзенная стрелой Эйгиля, промахнувшегося мимо яблока, – доктор Циммерманн, кстати, тоже однажды пожаловался, что при беге у него болит селезенка. Сзади слышались крики, топот солдатских ботинок, выстрелы. Над нашими головами просвистели две пули. Мои глаза были полны ужаса, а отец – он хохотал! Я смотрел на него, как на психа.
– Отец, ты что?! – задыхаясь, закричал я на бегу. – Ты же обещал показать им документы!!
– Не будь таким занудой! – весело крикнул отец. – Сюда!
Отец схватил меня за воротник и увлек в укрытие. Мы сели на корточки, я крепко прижался к нему.
– Нас могут убить! – прошептал я.
– Не ссы! – весело сказал отец.
