Вне зависимости от того, что творилось в отцовской голове, Рихарду трудно было парить подвешенным в неизвестности – делать вид, что он ничего вчера не слышал, и продолжать непринужденное общение с отцом. Спросить его о своем увольнении напрямую Рихард тоже не мог – не хотел, чтобы у отца сложилось впечатление, что его сын шпионит и подслушивает.
Рихард рассказал, что в течение всего дня избегал отца: старался не общаться с ним, не входить в кабинет, не встречаться взглядом. Однако в приемной Рихард все же появлялся – этого требовали дела службы. Пользуясь тем, что дверь в отцовский кабинет почти всегда оставалась открытой, Рихард при случае украдкой поглядывал туда. В один из таких моментов отец сидел за столом и просматривал какие-то списки. Перед ним стоял его помощник.
– Я же просил внести в списки эту семью, – сказал отец Рихарда. – Почему их нет?
– Я помню, но внесу их позже, – сказал помощник. – Они в других списках. Мы еще не дошли до них.
– А вы дойдите, – сказал отец Рихарда. – Прямо сейчас дойдите. Вам понятно?
Помощник кивнул, вписал в список еще одну фамилию и вышел из кабинета.
Ульрих сидел в моем кабинете в кресле для пациентов, а я – напротив со старой тетрадью на коленях. Я был рад, что на этот раз он назначил встречу не в городе, а у меня – наверное, после двух бурных сцен в городских ресторанах он наконец сообразил, что гораздо продуктивнее будет встретиться в тихой обстановке и обсудить все спокойно.
На этот раз он был вежлив и сдержан, и мне даже показалось, что сегодня он в приподнятом настроении – на его губах играла улыбка, я никогда его таким не видел. Все шло к тому, что сегодня у нас имелся прекрасный шанс договориться. Упустить этот шанс мне совсем не хотелось.
О чем бы я хотел с ним договориться? Я надеялся, что на этот раз в тишине кабинета смогу найти нужные слова и спокойно объяснить, как работает психика человека. Если бы он меня воспринял, это помогло бы не только его сыну, но и ему самому. При удачном результате его сын продолжил бы получать у меня терапию, а я возобновил бы получение денег за работу.
В тот момент я еще не знал, что привела его в мой кабинет попытка самоубийства сына.
– Я знаю, что мой сын регулярно посещал вас… – начал Ульрих. – Он делал это невзирая на мои запреты… Я прекратил оплату ваших услуг, но вы продолжали работать с ним бесплатно…
Я кивнул. Я знал, что рано или поздно он оценит то, что я делал для его сына, испытает чувство благодарности и пересмотрит решение устраниться от оплаты моего труда.
– Да, я работал с ним бесплатно, – подтвердил я.
– И бесплатно, ради своего удовольствия вы довели его до самоубийства, попытку которого он предпринял сегодня ночью… – продолжил Ульрих.
Я не поверил своим ушам. Тео? Самоубийство? Я был потрясен и растерян. Ульрих сказал: «попытка»…
– Он… жив? – спросил я, готовясь к самому ужасному.
– Жив… – холодно сказал Ульрих. – К счастью, в последний момент нам удалось спасти его…
Я был счастлив, что Тео жив, и теперь лихорадочно обдумывал ситуацию, пытаясь сопоставить то, о чем сейчас узнал, со всем тем, что мне известно о Тео. Хотелось спросить Ульриха, когда и как это произошло, но я опасался, что это будет бестактно – задавать сейчас отцу подобные вопросы.
– Неужели вам так важно забрать жизнь у молодого немца, что ради этого вы готовы изменить даже своей еврейской алчности? – спросил Ульрих.
Я растерялся. Смысл его вопроса я пропустил мимо ушей – трудно воспринять столь сложную конструкцию в тот момент, когда все мое существо было охвачено радостью, что Тео жив.
Конечно же, я чувствовал направленную на меня неприязнь. Но как не понять чувства потрясенного отца? Разумеется, ему надо во что бы то ни стало найти хоть кого-то, кто виновен в трагедии, кроме себя самого. Родители мальчика, погибшего некоторое время назад в Лондоне, тоже обвиняли в этом меня, так что мне привычно.
– Сегодня я пришел сообщить вам, что вещей вроде тех, что вы позволили себе проделать с моим сыном, я не прощаю. Я ведь предупреждал вас, что вы дорого заплатите? Итак, час расплаты настал.
С этими словами Ульрих поднялся и вышел…
Спустя минут десять он стоял на противоположной стороне улицы. Рядом с ним находился полицейский. У нашего дома остановился грузовик. В кузове сидели несколько еврейских семей. Пожилой человек отдавал из кузова последние распоряжения парню, стоявшему на тротуаре. Тот записывал, какой клиент должен сегодня привезти деньги и куда следует эти деньги отнести, чтобы вернуть кому-то долг, а также сколько следует дать стекольщику, когда тот придет чинить окно.
Солдаты вывели из нашего дома и повели к грузовику сначала Аиду и Рахель. Пальто Аиды было теперь с шестиконечной звездой. Звезда не принесла ей безопасности, а лишь на время отняла свободу – в этом Аида оказалась прозорливее нас с Рахелью.
Рахель находилась в тревоге и растерянности. Аида же, напротив, была весела и спокойна.
– Эй, солдатик! – весело сказала она сопровождавшему. – Ты ботинки свои чистишь хоть иногда?
– Тише! – одернула Аиду Рахель. – Не шути с ними!
