Болтая о том о сем с «зайчиком», Маша ерзала на диване, то и дело прислушивалась, но ухо так и не уловило звуков присутствия в Теремке еще кого-то. Ее манипуляции не ускользнули от собеседника.
— Тебе неуютно? — Спросил Владлен Павлович.
— Мне хорошо, очень-очень! — Поспешила заверить девочка. — Только… Странно говорить с вами, когда вас нет.
Она посмотрела на пол и покраснела, думая, что обидела доброго дядю «зайчика».
— Отчего же? Многие так делают, — заметил тот.
— Вы точно не понарошку? Я совсем не чувствую, что вы есть.
— А сейчас?
Маша сначала ощутила тепло, словно на диван рядом с ней опустился настоящий человек. Подняла глаза: диван по-прежнему пустой. Зато в зеркале… В зеркале близ нее пристроился Владлен Павлович. Там, в зеркальной реальности, они оба приминали плюшевое покрывало пятыми точками, но в самой комнате никого, кроме Маши, не было. Зато было тепло — всамделишное, живое, доброе.
Владлен Павлович ласково взглянул на маленькую гостью, погладил по голове сухой стариковской ладонью. Маша замерла, потрясенная ясностью этого ощущения. Точно так же гладил ее волосы дедушка. В глазах защипало.
— Понимаешь? Даже если человека нет рядом, можно почувствовать его тепло, — сказал «зайчик».
— И даже… дедушкино? — Губы девочки задрожали.
— Дедушкино — в особенности.
Маша заплакала, уткнувшись лицом в спинку. И пока она изливала свое горе в старый плюш, кто-то ласково гладил ее по голове.
— Хочешь рассказать, что случилось с твоим дедушкой? — Мягко, без любопытства, поинтересовался Владлен Павлович.
Маша кивнула одновременно с выпорхнувшей, как птичка, фразой:
— Дедушка умер. Давно уже, целый год прошел. Мне не говорили. Он раньше все время приходил играть со мной, читал сказки. А еще мы с ним давали имена звездочкам. Ну, тоже играли. Это дедушка придумал, когда увидел, как я плачу, потому что знаю очень много разных имен, которые мне нравятся, и хотела ими назвать свои игрушки, только игрушек слишком мало было: я всех уже по двадцать раз назвала, а имена все не кончались. Тогда дедушка сказал, что можно называть звездочки, и мы так даже поможем, потому что когда у звездочки появляется настоящее имя, она оживает, и может придумывать для людей красивые сны. У дедушки бинокль тяжелый, черный, и в нем все такое большое, близкое… Звездочки в нем тоже очень ясные. Когда они выходили на небо, мы смотрели в бинокль и придумывали, как зовут звездочек. По очереди. Потом, если я не могла долго заснуть, то желала спокойной ночи звездочкам, называя их по именам, — своим и дедушкиным. Он смешные придумывал, — Маша засмеялась сквозь слезы, — Матифея там, Еливсея, Маришута Великолепная, Золотая Мурмулечка… Таких же не бывает!
Девочка снова заплакала.
— И что случилось дальше? — Владлен Павлович выглядел очень понимающим, как будто у него тоже была внучка, и они, как и Маша с дедушкой, играли в звездные имена.
— Дедушка прочитал мне сказку про Теремок, поцеловал, и ушел к себе домой. Обещал, что завтра опять поиграем. Но не пришел. Никогда не пришел. Я просила маму — пойдем к дедушке с бабушкой, но она не пошла. Они говорили, что дедушка болеет, потом — что он у звездочек в гостях. Но это неправда.
— Откуда ты узнала, Машенька?
— Мне звездочки сказали, а я сказала маме, что знаю, что дедушки нету. Я есть, а его нету… Мама испугалась. Я слышала, как она по телефону спрашивала бабушку, кто мне рассказал…
— Они просто не хотели, чтобы ты плакала, детка, — изобрел оправдание взрослым «зайчик», — хотели уберечь тебя…
— Я же все равно плачу! Зачем было обманывать? Дедушка меня не обманывал! Я очень по нему скучаю… Только он все равно не придет! А они… Мама с бабушкой совсем не говорят со мной про дедушку… Почему? Они его больше не любят, потому что его нет?
— Ну что ты, Машенька, наоборот: очень любят — и его, и тебя. И тоже скучают, просто не знают, что скучать вместе иногда легче, чем по отдельности…
Девочка, заплаканная и серьезная одновременно, вздрагивала, дергала нижней губой, но слезный источник внутри нее, видимо, иссяк.
Перед сном Маша утащила из фотоальбома дедушкину фотографию и спрятала под подушку.
Ей приснился летний день. Она стоит в своем дворе совершенно одна. Скрип заставляет ее обернуться. На стареньких ржавых качелях, которые так никто и не собрался покрасить, сидит…
— Дедушка!!!
Маша со всех ног бежит к нему, обнимает крепко-крепко: даже сквозь сон тепло — она сбрасывает одеяло, переворачивается на другой бок.
— Звездочки доложили мне, что ты грустишь, — дедушка отстраняется и внимательно изучает Машино личико. — Давай-ка бросай это!
— Но как же… — Маша вцепляется в дедушку, не хочет его отпускать. — Дедушка! Возьми меня с собой, ну, пожалуйста!
— Не говори такие вещи, — дедушка посуровел, даже пальцем погрозил. — И потом, если я тебя заберу, кто присмотрит за мамой и бабушкой? Они же просто горе луковое — такие деловые, серьезные, как огурцы на грядках, потому и чудеса от них, ну, просто разбегаются! Одна надежда на тебя. Понимаешь?
