— Как эта — стоянка запрещён? — искренне удивился тот, вертя головой.
— А вот так, — ответил Адик, медленно вставая со скамейки, нащупывая в кармане кастет и продевая пальцы в свинцовые кольца. — Не для мавров. Только для городских.
— Эээээээээй нах, — только и успел протянуть незадачливый гость столицы, перед тем как резко подскочивший к нему Му- рик воткнул ему перо прямо в брюхо и сразу отошёл, уступив дорогу боксёру Адику, который мощным ударом тяжёлого ка- стета наотмашь повалил его на асфальт.
— Убивайте этого мавра, щеглы, — отрывисто скомандовал он, и, перемигнувшись с Муриком, начал ногами ломать скамей- ку. Отломав по доброй дубине, два друга стали крушить ими автомобиль пришельца. Пока молодёжь беспощадно запины- вала истекающую кровью жертву, Адик с Муриком пинками, штафетами и камнями превращали новый «БМВ» в никому не нужный металлолом. Покуражившись вдоволь и попрыгав на машине «Каганатовские» разбежались.
На той же неделе в один из тихих апрельских вечеров, наши дворы окружила целая колонна чёрных «Мерсов», «БМВ» и роверов. Мурику повезло, потому что за несколько часов до этого, его повязали в соседнем дворе с палкой ханки, которую он прятал за околышем своей вечно надвинутой на глаза кеп- ки. А вот Адика показательно пристрелили без лишних слов, в упор, на глазах у всего района. Ошалевшие от ужаса щеглы- новобранцы упали на мослы и умоляли рэкетиров о прощении, путаясь в слезах и соплях. Так, в агонии, умирал «Каганат», а вместе с ним и вся старая Алма-Ата. Так и закончились слав- ные времена уличных банд.
После драки с «Химзаводом» я какое-то время провёл в больнице с сотрясением мозга. Я почти ничего не видел, пото- му что заплыли оба глаза, и питался исключительно бульоном через соломинку, потому что не разлеплялись губы. Не хватало нескольких зубов. Когда ко мне понемногу начало возвращаться зрение, я мог вдоволь налюбоваться в зеркале на распухшее, как воздушный шарик, кроваво-фиолетовое месиво, в которое пре- вратилось моё лицо. Нет-нет навещали пацаны, одноклассники, загревали сигаретами, анашой. От них я узнал о смерти Мухи. Родители, конечно, были в шоке. После публикаций в газетах, они, вдруг осознали, что их сын уже давно вращается в какой- то потусторонней реальности, о которой у них раньше не было ни малейшего представления, а теперь появились представле- ния искажённые. По примеру многих других семей, сразу после больницы меня отправили подальше от города, в одно из сёл в далёкой Северной Лавразии, практически в Сибири. Так что за- канчивал школу я в глухом совхозе. Здесь я пару раз подрался с сельскими ребятами постарше, ревновавшими ко мне своих кра- соток, отстаивая честь города и всегда входя в отмах. В письмах из Алма-Аты, друзья писали мне, чтобы я держался, хоть я и один, и их нет рядом со мной, чтобы вписаться и постоять за меня. Сра- зу же по окончании школы я вернулся домой, чтобы поступать в ВУЗ. К тому времени я и сам уже твёрдо решил уйти из банды, а теперь, казалось, что достаточно было не возобновлять старых связей, да поменьше шляться без дела по району. Но чисто на подсознательном уровне к неизбежной встрече я всегда был го- тов, эта встреча просто пока откладывалась и висела над моей головой как Дамоклов меч судьбы.
Холодным осенним вечером прямо на скамеечке, где я курил у своего подъезда, меня накрыла толпа из восьмерых старшаков с деревянными дрынами и арматурой в руках. То, что в амери- канских бандах считается ритуалом инициации, для меня стало церемонией выхода, выпускным вечерком так сказать. Без лишних разговоров я получил первый удар штафетом в затылочную часть головы, который, кажется, сильно раскроил мне кожу под волосяным покровом, и когда вскоре я уже оказался повержен на землю, я явственно и вплотную почувствовал приближение конца. Ей-богу меня бы запинали на смерть, если бы Султанбек вовремя всех не разогнал. Хоть он и был сильно пьян, как и все остальные, с ним одним можно было вести хоть какой-то диалог, он один мог и хотел со мной разговаривать. «С пацанами на- всегда», сказал он мне на прощание. И старшаки ушли, раство- рившись в темноте туманного вечера, исчезли из моей жизни. Я же побрёл на ближайшую колонку в квартале от двора, чтобы сполоснуться. Когда я подошёл, я заметил, в тусклом свете фона- ря, что вся куртка разбухла от тёмной влаги. Я снял её и начал выжимать. В каменный желобок колонки из куртки хлынула моя кровь. Моя расплата с районом. Во мне стойко росло зародивше- еся ещё во время гоп-стопов отвращение к этому повседневному насилию, бывшему тогда нормой жизни в Алма-Ате, к этой ничем неоправданной, бессмысленной жестокости, к садизму издева- тельств силы над слабостью.
