Однако сегодня вечером я не под ханкой. Я решил поменять тему и уколоться «винтом», эфедрином. Пацаны на блатхате, где мы кололись, задёрнули все шторы, отрубили и заглушили все источники шумов, туго завинтили все краны, я лёг на кушетку, и мне положили на лицо сложенное в несколько раз полотен- це — эфедра любит тишину. Потом из огромного шприца мне за- катили в жилу десять кубов прозрачного раствора. Это старики с микров насобирали на склонах Тянь-Шаня и заварили нака- нуне. Минут через пять я почувствовал приход. Я понял, о чём говорили те пацаны — это же типичный эффект «спида», я сразу его узнал. Наверняка, если бы они попробовали амфетамины, сказали бы то же самое. Мне это нравится.
Сегодня ночью мы выступаем в «Пилоте». Пару недель назад, в Алма-Ате открыли первый ночной клуб, и вот нас уже пригла- сили выступить в нём. Федян одолжит у своих кентов «Роланд». Он проиграл мне свой материал, а я подобрал к нему тексты из моей графомании английского периода. Я выбрал самые замо- роченные и сложные тексты, где речитативом, где для пения, вы- брал и кое-какие короткие односложные фразы, для того чтобы выкрикивать их под ключевые, цепляющие петли. Мы сделали четыре вещи скорее экспериментального типа, вроде «Cabaret Voltaire» периода «Drinking Gasoline», но разбавили их быстры- ми, танцевальными ритмами.
Я танцую в клубе с местными тусовщицами. Одна из них, довольно симпотная, если бы не щель в передних зубах, так и вешается на меня — все в курсе, что у меня сейчас нет девушки. Но мне сейчас не до неё. Когда до выхода на сцену остаётся пол- часа, иду в туалет, потому что не выдержал и всё-таки зацепил на районе трёшку ханки, чтобы врезаться по такому случаю. По пути, в вестибюле, встречаю местную певицу Камиллу Габдулли- ну, мы с ней вместе выступали во Дворце Ленина и во Дворце спорта.
— А я пела на свадьбе у твоей подружки, — говорит она. — У Альфии.
— А за кого она вышла?
— За одного парижского медиа-магната. Говорят, он мульти- миллионер. А она будет работать фотомоделью в принадлежа- щих ему французских изданиях.
— Круто! Будешь сейчас на танцполе? Мы будем выступать с новой программой.
— Обязательно!
В туалете я запираюсь в кабинке, снимаю свой ремень с ши- пами, перетягиваюсь, отыскиваю вену — мне это всё ещё удаётся легко, ввожу раствор, делаю чих-пых своей кровью и прикури- ваю сигарету, которая заранее торчала у меня во рту. Шприц заворачиваю и спуливаю в ведро.
Сначала я чувствую ставший уже родным опиумный приход. Потом я начинаю отъезжать, зависать. Раствор на удивление оказался сильнее, чем обычно. К тому же вместо димыча я отбил его в этот раз на релашке. Я облокачиваюсь на стену, на меня накатывает забвение. Забвение всех забот и печалей. Сигарета в руке догорает до половины, повиснув над белым кафельным полом изогнутым хоботком пепла, в который превращается сгоревший, но не скуренный табак. Кто-то ломится в дверь. Это Федян. Пора на сцену. Усилием воли я поднимаюсь и бреду за Федяном на сцену. Выхожу к микрофону. Кто все эти люди? По- чему они так одеты? Почему они так ведут себя? Как же всё из- менилось! Федян заряжает первую вещь.
— Танцуйте, суки! — ору я в микрофон, но меня никто не слышит.
— Алик, включи микрофон! — кричит мне Федян.
— Я забыл ёбаные слова, — ору я уже во включенный микро- фон под раскачивающие стены клуба басы. Из зала раздаётся одобрительный хохот и хлопки. Я ловлю тему и начинаю петь. «The hollow rooms… Oh hollow rooms… My hollow rooms».
В принципе, выступление проходит нормально. Я как в ту- мане пою те припевы, части куплетов и выкрикиваю те фразы, которые помню. «Society kicks!», «Society kicks!», «Society kicks!». Здесь у Федяна классные сверхскоростные хэт и бочка. Человек бы так не сыграл.
