Он как-то стремительно и неожиданно постарел, пожелтел, над глазом у него был здоровый шрам, настоящая пробоина.
— А ты сильно изменился, — он широко ухмыльнулся беззу- бым ртом.
И сразу, словно бы спохватившись, деловито так спраши- вает:
— Алик, братан, не займёшь стольник, или лучше две бумаги? — и для убедительности добавляет. — Я на кумарах просто щас. Подлечиться надо.
В тот раз я почему-то опять, кажется, не успел хорошо поду- мать, прежде чем ответить.
— Две бумаги найдётся, только давай вместе сварим. Можно у меня.
— А я и не знал, что ты тоже этой хуйнёй занимаешься, — гово- рит Султанбек.
— Нет, я хочу только попробовать, — честно отвечаю я.
— Да зачем тебе это надо… — задумчиво говорит он, но потом, словно спохватившись, быстро добавляет.- У тебя, говоришь, и сварить можно?
— Ага.
Ждать приходится недолго. Султанбек проворно ныряет в соседний подъезд и выныривает уже с довольным лицом. Мы идём ко мне.
Сгорбившись над плиткой, он очень старательно подсуши- вает размазанный по внутренней поверхности черпака опиум, затем так же тщательно выпаривает ангидрид, кипятит рас- твор. На кухне стоит дурманящий аромат, чем-то похожий на запах картошки. Потом два-три раза отбивает готовый раствор в рюмке с димычем. Ему плохо, хочется побыстрее вмазаться, но весь этот ритуал он исполняет неторопливо, с должной расстановкой. Я помогаю ему сжать руку и отыскать, хоть и не сра- зу, рабочую вену. Всего получилось семь кубов. Себе он загнал пять, мне оставил двушку. Я сжимаю свой левый бицепс правой рукой. У меня вены, как канаты — здоровые, отчётливо видные. Султа дует мне на руку, пока колет, и укол получается абсолютно неощутимым, ни одна медсестра так не ставит. Протягивает мне прикуренную сигарету. От успокоившегося сердца, окутанного ласковыми объятиями лечащего любую боль сока маковых цветов, приход поднимается к горлу, давая организму навсегда запомнить это сладковатое послевкусие, отныне ассоциирую- щееся с неземным блаженством. Этот кайф поначалу подкупает своим кажущимся благородством и мудростью. Он лечит любую физическую и душевную боль, но не через скотское притупление всех чувств, подобно алкоголю. Тебе кажется, что он дарует тебе полное и абсолютное понимание течения жизни, причин и оснований всех наших горестей и радостей, превратностей судьбы, и при этом абсолютную умиротворённую отрешённость святого. Этим он похож на буддизм, древнюю терапевтическую религию погружённых в тысячелетнюю спячку восточных народов.
Секрет прост — на самом деле, это химическая реакция. Опиаты высвобождают эндорфины, гормоны старения и пресы- щенности, подавляя адреналин, гормон юности и энергичного
желания жить. По крайней мере, так это мне позже объяснял один сокамерник.
Когда Султанбек уходит, я тоже выхожу побродить по ноч- ным улицам. Мне хорошо на них. Эти улицы всё ещё остаются моими. На них я повзрослел и возмужал. На них я потерял своё глупое сердце. По ним я плыл и сейчас, словно рыба в воде, в эту безлунную, нескончаемую, немую ночь, понимая всё, готовый ко всему и способный на всё.
«Если тебе встретится Будда, убей его».
Я колюсь два раза в неделю. Два раза в неделю я устраиваю себе праздник души и забвения от боли уязвлённого сердца. Я не чувствую никакой зависимости и мне кажется, что я могу играть с этим и дальше, что я не подсяду как другие, что я умнее. Правда, отними у меня эти два раза в неделю я, наверняка, по- чувствую, по крайней мере, дискомфорт. Я уже привык к тому, что теряю одну работу за другой. То я под передозом зависну запертый в туалете на час после укола, так что «Скорую» приходится вызывать, а в ведре находят использованную машинку. То уйду под каким-нибудь предлогом с работы на 4 часа вместо 15 минут, ведь надо и дождаться барыгу, и место найти, где сварить, и уколоться, и, возможно, позависать, а это всегда может занять больше времени, чем планируешь. Меня увольняли, даже несмо- тря на то, что до этого мне месяцами не платили зарплату, даже несмотря на то, что люди тогда ходили на работу скорее по при- вычке и сохраняли свои рабочие места лишь из гипотетических материальных интересов. Тем не менее, работал я везде неплохо, и там, где меня ещё не успевали вычислить, меня ценили. Но когда я чувствовал, что вокруг меня начинает сжиматься кольцо подозрений, доносов и многозначительных взглядов, когда вне- запно в разговоре со мной изменялись интонации кадровиков и начальства, я начинал судорожно обзванивать новых работо- дателей по объявлениям и бегать по городу пешком со своим резюме. Когда я приходил на собеседования сразу после укола, меня порой спрашивали, не страдаю ли я от какой-либо хрони- ческой болезни, уж очень у меня вид нездоровый. Вчера, например, мне что-то такое сказал китаец из торгового СП на Кирова.
