Ещё по пути сюда, в гостинице «Шереметьево», я в последний раз укололся. Я просто поднял в разломанной банке от «Кока-колы» часть проангидрированного порошка, который соскрёб с черпака прошлым вечером, перед вылетом, когда укололся в предпоследний раз. Здесь я перенёс лёгкий кумар, когда пару дней потел и ходил со сбитым сердцебиением. Но самым психо- логически тяжёлым и раздражающим фактором было то, как я фаинил, то, как меня неотвязно преследовали мысли о приходе и следующем за ним нечеловеческом спокойствии и забвении от любой боли. Полистав местные газеты, я более-менее опреде- лил для себя наиболее криминогенные районы города — Чау Ма Тен, Вонг Кок — чаще всего упоминавшиеся в уголовной хронике, и теперь проводил там всё свободное время, бродя по перепол- ненным, смердящим, узким улочкам и выискивая хотя бы намёк на уличную торговлю опиатами. У кого попало о таком, конечно, не спросишь, надо было вычислить специфический типаж лица, поведения, манер, речи. Но когда фаинишь, тебе почему-то ка- жется, что каждый второй имеет доступ к кайфу и хотя бы иногда пользуется им. На самом деле это не так. Я подсел на табуретку к чистильщику обуви с вороватым взглядом и предплечьями, испещрёнными тюремными татуировками. Несмотря на то, что Циньгун оставался британской колонией, объясняться на «пид- жин инглиш» было довольно трудно.
— Вмазаться мне нужно, понимаешь. Драгсы ищу. Героин, — и я делаю характерный жест указательным пальцем вверх по вене.
— О! Диди! — он испуганно озирается кругом и приставляет па- лец к губам. Полушёпотом спрашивает. — А сколько нужно?
— Много, — я показываю пятихатку — почти вся имеющаяся у меня наличность.
Он раздумывает, потом решается.
— Пойдём.
В тот раз я так сильно фаинил, и мне так сильно хотелось вре- заться, что я наиболее всего был склонен поверить в чудо. Я, на- конец, нашёл то, что искал. А китаец просто повесил меня на углу и скрылся в водовороте толпы. Я ждал час, два, три. Я уже понял, что меня кинули, но я всё равно ждал. Теперь я ещё и остался без денег
И опять потянулись часы, и даже целые дни поисков. Я шерстил все улицы, магазинчики и закусочные этого района в поисках ненавистного чистильщика обуви. Я часами простаивал, спрятавшись за углом здания, следя за тем местом, где я увидел его в первый раз. Прошло пять дней, шесть, неделя. На этой стадии я уже даже не думал о наркотиках. Мной целиком овладело одно желание — отыскать швырнувшего меня китайца, чтобы раз- мазать его по асфальту на месте, пусть на людном месте, потому что безлюдных здесь не бывает, пусть за него впишется толпа местных корешей, пусть они меня там же пустят под пресс, пусть прохожие вызовут ментов, меня свяжут и закроют или вышвыр- нут из страны, но этого урода я обязательно должен отыскать и наказать!
И что же случилось? В одно прекрасное утро со своей наблю- дательной точки я вижу возвращающегося на насиженное место беспечной походкой чистильщика обуви. Я моментально срыва- юсь с места, прячась за спинами прохожих, подбираюсь к своему дружку, отшвыриваю ногой мешающие мне щётки, разложенные им на асфальте, тяжело присаживаюсь на табуретку, кладу руку на его плечо и приближаю своё лицо. Я мгновенно забываю о ро- ящемся вокруг человеческом столпотворении. Для меня его про- сто не существует. Сейчас мы одни, тет-а-тет. Я смотрю на него и мимо него на металлический парапет за его затылком. Под своей рукой я чувствую только слабость, страх и сознание собственной неправоты. Теперь-то он от меня уже никогда не уйдёт. Внезапно мне становится интересно, что же он мне может сейчас сказать. Он словно бы угадывает мою мысль и торопливо выдыхает:
— Диди!.. Много… Я отвести… Прямо сейчас… В тот раз быть по- лиция… Облава… Опасность…
На меня внезапно опять наплывают воспоминания об опи- умном приходе и о желанном забвении всех горестей. За ними как всегда следуют нестерпимые мысли об Альфие. И вот мы уже идём с ним, оставляя позади оживлённые проспекты, углубляясь в трущобы Вонг Кока, петляя, окунаясь в запахи нищеты и убожества, повседневной борьбы за выживание, за чашку риса. В сумерках мелькают измождённые лица, хищные взгляды. Мой дружок выводит меня на некое подобие небольшого парчка. Это похоже, скорее, на огороженную баскетбольную площадку, пол- ностью асфальтированную с несколькими старыми, кряжистыми деревьями. На входе сидит седовласый старец с посохом, по- хожий на Лао-цзы. Видимо, побирается. Под деревьями хмурые личности с татуированными торсами режутся в китайские карты «маджонг». Здесь же какие-то парни просто слоняются, засунув руки в карманы. Мой дружок что-то тихо роняет им по-китайски. Один сразу подходит ко мне впритык:
— Диди? Сколько?
Я тусую ему возвращённую чистильщиком пятихатку.
— А-а. Пять маленьких, — он сплёвывает себе на ладонь из-под языка пять целлофановых шариков и незаметно тусует их мне. — Ты положить в рот.
Я быстро отправляю обслюнявленные пакеты с наркотой себе под язык. Какая мерзость! Чистильщик подталкивает меня в сторону другого выхода из парка:
