— Не отпущу, — пообещала Астер, сплетая свои пальцы с его. И тут же смутилась: как-то это по-дурацки, отвечать на реплику по прошествии нескольких месяцев. Джегг ведь не умеет читать мысли, откуда ему знать, что она?..
Или всё-таки умеет?
Чёрный священник благодарно сжал её пальцы и смотрел… да, как на оазис в пустыне. Иначе и не скажешь.
Свободной рукой Астер обняла его за шею и поцеловала в губы.
В первый раз в жизни она целовала кого-то в губы. Внезапно оказалось, что очень мешает нос — его совершенно некуда девать. Но Джегг чуть наклонил голову, а свою руку положил ей на затылок, мягко направляя, и стало удобно. Даже прерываться не хотелось — так уютно и
Вот только работает эта чудесная машина, кажется, не совсем так, как инженер ожидала. Или совсем не так. Впрочем, с ней это часто бывает: вечно не по плану всё идёт. Создавать робота-манипулятора с широким спектром эмоций она тоже не собиралась — само как-то получилось. И здесь пусть идёт, как идёт. Пусть Джегг, казавшийся таким несчастным и потерянным, давно уже перехватил инициативу. Пусть прикосновения его губ и рук, такие деликатные сначала, с каждым мгновением наполняются чувственностью. Пускай… ей так хорошо! Ничего не хочется менять!
Но его спина и плечи делаются всё более напряжёнными, дыхание сбивается… а взгляд соскальзывает куда-то. Астер и самой сложно фокусироваться на лице Джегга — оно сейчас слишком близко. Она невольно посмотрела в уголок окна и рефлекторно зажмурилась из-за летящего града осколков. Ещё какое-то стекло разбили. То ли магазина, то ли кафе — из мобиля не разобрать.
Сегой ехидничает что-то о воркующих голубках. Прежде бы её это разозлило. А теперь всё равно как-то сделалось: ну болтает, и болтает, Сегой на то и Сегой, язык у него без костей, и вообще не до него!
С ним ведь в порядке всё, с Сегоем. А смогла бы она раствориться в объятиях Джегга, если б белый священник отправился в логово террористов, и не вернулся оттуда, как Стелия?
Бедный Джегг. Он ведь сейчас разрывается между своим маленьким личным счастьем и долгом чёрного священника. Не хочет выбирать. На самом деле и не должен, потому что как можно построить своё маленькое личное счастье в отдельно взятом бронированном мобиле, когда вокруг творится такое? Да ещё если знаешь, что способен это творящееся изменить. И Астер отстранилась, кивнула за окно:
— Давай закончим с этим безобразием. Меня нервирует, когда люди ведут себя, как взбесившаяся стая обезьян.
Джегг запрещал себе верить в чудо до последнего. Он же священник, чёрный священник, кому как не ему знать об обманчивом коварстве веры! Любой веры. В богов, во Вселенскую справедливость или в вероятность того, что ледник по имени Астер может однажды растаять. Робкая надежда на взаимность, нежным ростком пробившаяся на осколках разгромленного бутика, растоптана бесцеремонной фамильярностью Сегоя.
«Ты значишь для Астер не больше любого другого человека, с которым её свела судьба», — говорил себе Джегг, глядя, как девушка обнимается с белым. Да что Сегой! Аади она один раз в жизни видела, и всего лишь обменялась приветствием, а вот полюбуйся! Бросилась защищать его, очертя голову. Просто Астер… такая. Отзывчивая. Но она для всех такая. А ты… А для тебя…
И для тебя тоже. Отзывается. Неизвестно как, но иммунная к внушению священников уроженка Норга безошибочно ощутила, как Джегг катится прямой дорогой в свой персональный ад. Взяла за руку и просто сказала:
— Не отпущу.
И на этот раз он поверил. Сразу, безоговорочно, как неофит, как жертва профессиональной проповеди. Задумался, почему вдруг стал таким внушаемым. Начал мысленно расчленять собственные эмоции, как привык делать всегда, если не понимал, что с ним происходит. Но ничего так и не понял. Не успел. Потому что…
Потому что она его поцеловала. Не благодарно клюнула в висок, не мимолётно мазнула губами по щеке — поцеловала. По-настоящему. Неумело. Так неумело, что Джегг едва не задохнулся от осознания: этот поцелуй был для неё
Джегг упивался её нежностью. Едва сдерживал жадность желания: ещё, счастье моё, жизнь моя, ещё! Нервы чуть щекотало лукавое ворчание Сегоя, плюхнувшегося на переднее сиденье. И любопытное внимание телохранителя, отражённое в зеркале. Обе эти нити проходили по периферии сознания, контрастно оттеняя мгновения чистого счастья, делали его жгучим до боли.
