— Не надоело строить из себя идиотку? — язвительно поинтересовался он у девочки, надеясь вызвать в ней ответные реакции. Госпожа Тилли дернулась, как от удара и незамедлительно покраснела. Затем она обратила свои прекрасные зеленые глаза на мальчика.
— Не надоело подставлять спину хозяевам? — так же язвительно ответила она. Артур безразлично пожал плечами, в то время как внутри у него все содрогнулось от жестокости ненавистной ему девицы.
— У меня нет выбора: подставлять спину или нет. Но у тебя есть — ты можешь начать учиться. Причем не из-за меня, не из-за учителей, которые готовы разбиться перед тобой в лепешку, не из-за твоего чокнутого папаши-садиста, а просто для самой себя. Неужели тебе никогда не хотелось узнать больше, чем ты знаешь о мире, в котором ты живешь? — Артур старался говорить пренебрежительно, но в разуме своем он понимал, насколько тонко ему надо вести эту игру, не спугнув и при этом не оттолкнув девчонку.
Госпожа Тилли какое-то время молчала, явно обдумывая свой ответ. Артур внутренне сжался, так как от этого ответа, возможно, зависела в какой-то степени его судьба.
— Учиться так скучно… — наконец доверительно сказала она ему, причем в ее голосе не было гнева, либо же неудовольствия. Артур возликовал.
— Скучным может оказаться любое занятие, если к нему подходить как к чему-то скучному и ненужному. А ты подумай о том, что каждый урок — это дверь, которая приведет тебя в неизведанное место. Но только от тебя зависит, сможешь ли ты найти ключ и открыть ее.
— По-моему, ты просто печешься за свою жизнь, — вспыхнула девочка, впрочем, оказавшись недалеко от истины. Артура мало заботила ее образованность.
— Как и любое живое существо, — пожал плечами мальчик, грустно улыбнувшись. Он сам не осознавал в полной мере своего влияния на девочку, которое являлось, без преувеличений будет сказано, колоссальным.
По какой-то неизвестной причине госпожа Тилли всем своим сердцем устремилась к этому несчастному заключенному, как, наверное, любое растение тянется за первыми лучами солнца. Девочка чувствовала в нем источник некой живительной силы, которой у нее самой не было. Незнакомец, каждый день сидевший рядом с ней и претерпевавший за нее наказания, имел в себе некий духовный стержень, о чем весьма смутно догадывалась госпожа Тиллитта.
Люди, всю жизнь ее окружавшие, делились на две категории: одни были безразличны к ее судьбе, другие же, напротив, так сильно завидовали, что готовы были ненавидеть только из-за одной этой зависти. При этом все они были одинаково мелочны, эгоистичны, хитры, злы, жадны, гневливы, трусливы и порочны. И весь этот круговорот жалких людей вокруг госпожи Тилли никогда не прекращался и был ее маленьким миром, который казался ей настолько же естественным, насколько были для нее естественны ее собственные руки или же ноги.
У нее совершенно не было друзей, да и она едва ли понимала значение этого слова. И вот теперь перед ней сидел человек, гораздо выше ее в моральном и духовном смысле, и девочка это сразу же почувствовала. После родилось чувство стыда, хотя пока еще смутно очерченное и неопределенное, словно размытый после дождя песок. И все же это были благодатные ростки чего-то нового и хорошего, внезапно появившегося в ее сердце. Однако сперва госпожа Тилли подумала, что влюбилась.
— Я постараюсь сегодня все понять и ответить, — неожиданно пообещала девочка и, надо отдать ей должное, вполне сдержала свое обещание. Оказывается, когда даже самый неспособный и нерадивый ученик захочет чему-то выучиться — он это сделает, ибо нет необучаемых, но есть много безвольных лентяев. Господин Волосатинс был доволен как никогда: его козлиная бородка подрагивала от радостного предвкушения своего вознаграждения. Действительно, его манера с особым рвением истязать слугу возымела свои плоды, и госпожа Тилли наконец-то стала способной ученицей!
Когда девочка в точности ответила отцу урок, тот радостно захлопал в ладоши. Толстяк был так счастлив, что даже не испытывал больше ненависти к Бату, напротив, он настолько расщедрился, что приказал вызвать доктора и осмотреть многострадального слугу. Этот счастливый день Артур провел в тенистой прохладе платанов, лежа на мягких кушетках цвета куркумы, набитых гусиным пухом, а достопочтенный господин Льгинкис осматривал и залечивал его страшные раны и только в негодовании цокал языком.
— Вам следовало бы несколько дней находиться у меня, — заметил врач с осуждением в голосе, будто это Артур сам был виновен во всех своих злоключениях.
— С удовольствием соглашусь с вами, — вежливо, но с едва ощутимой иронией заметил мальчик. Невероятно, но больше всего на свете изможденному бедняге хотелось сейчас находиться здесь, в тени сада, чувствуя, как обезболивающая мазь снимает воспаление с кожи.
