Территория тюрьмы полностью

– Я наслышан о твоих успехах в немецком, вот возьми, это Ремарк, «Три товарища» – на русском и оригинал. Почитай, сравнишь, сам увидишь разницу.

– «Три товарища», – повторил Горка, – как «Три мушкетера».

– Почти, – согласился Анатолий, – думаю, тебе придется по душе. А вообще, писатели любят троицу, «Три толстяка» есть еще, например, Пушкин на трех картах целую драму написал.

Он снова сел в кресло, потянулся вниз, достал с полки жестяную коробку монпансье (там оказался табак) и принялся набивать извлеченную оттуда же трубку. Горка с интересом наблюдал за процессом, гадая, что означает приклеенная в правом верхнем углу коробки черная, с золотым обводом, этикетка – «Captain Black».

– А ты куришь? – спросил Анатолий как о чем-то само собой разумеющемся.

Горка кивнул.

– Ну, тогда давай за компанию, не стесняйся, – Галя не скоро от подружек придет, проветрится.

Горка, помявшись, достал пачку «Butrinti», закурил. Некоторое время они попыхивали, а потом Горка не выдержал:

– Эта этикетка – это же сорт табака?

– Ну да, – опять как о само собой разумеющемся сказал Анатолий, – специальный трубочный. Американский, между прочим.

– Дорогой?

– Да не дешевый.

– Этикетка табачная, а коробка из-под леденцов – это чтобы не спутать?

Анатолий чуть смутился, потом рассмеялся:

– Уел! Согласен, есть чуток пижонства. Но ты знаешь, как тут такой табак достается? Целый детектив! Ладно, в Москве друзья есть с контактами. Или надо сказать, как в газетах о таких пишут, – «якшающиеся с иностранцами»?

Интонация, с какой это было сказано, Горку удивила: похоже, он серьезно задел Анатолия.

– Зачем как в газетах? – переспросил он примирительно. – Я нормально к этому отношусь, мне тоже иномарки больше нравятся.

– Вот эти сигареты, например? – кивнул Анатолий на мятую Горкину пачку. – Это что вообще?

– Албанские, – сообщил Горка. – Равиль тоже такие любит. А есть еще «Berati», «Dayti», они по десять копеек, мои – четырнадцать.

– Албанские? – удивился Анатолий. – Надо же, мы с товарищем Ходжей лет пять уж как расплевались. откуда они?

– Без понятия, – пожал плечами Горка, – во всех магазинах лежат, кури не хочу.

– Ну, – протянул Анатолий, – аромат, конечно, тот еще, извини, но если по цене…

Аромат трубочного табака и вправду был бархатистый, гораздо глубже, чем у Горкиных сигарет, но Горка решил парировать.

– А ты в курсе, – спросил с нажимом на «ты», – что Сталин в трубку «Герцеговину Флор» крошил?

– Слышал, да, – кивнул Анатолий.

– У меня отец «Герцеговину» курил.

Анатолий посмотрел на него, неопределенно качнув головой, вроде как уважительное удивление выразил, помолчал, думая о чем-то, потом спросил:

– А твой отец, извини, ты можешь не отвечать, он… Почему они разошлись с твоей мамой, как ты думаешь?

«Ну да, ну да, – подумал Горка, – как-то он на такой вопрос уже отвечал. Только как?» Он вмял окурок в пепельницу, обтер палец и сказал безразлично:

– Время пришло.

– Время… – эхом повторил Анатолий. – Понятно.

Тут они оба спохватились, что заболтались, время расходиться. Договорились встретиться в следующую субботу, к которой Горка обещал осилить хотя бы русский перевод «Трех товарищей».

Он его проглотил разом, взялся за оригинал и буквально задохнулся: настолько немецкий текст отличался от перевода, настолько все было ярче, объемнее, точнее. Правда, вскоре пошли трудности: Горка чуток переоценил свои познания, в некоторых местах не выручали и словари. И что еще поразило Горку, – что Ремарк и Хэм писали об одном и том же, о людях, побывавших на войне и все никак не успокаивавшихся после нее, не способных найти себе место.

С этим открытием он и пришел к Анатолию. Тот выслушал Горку (на этот раз они сидели на кухне и пили чай) и сказал:

– Что же, step two. От подтекста к потерянному поколению.

– Что? – не понял Горка.

– Шаг второй, говорю, – пояснил Анатолий.

– А, schritt zwei, – перевел Горка, – понятно.

Анатолий усмехнулся и продолжил:

– Хорошо. Ты правильно понял, что и Джейк с его приятелями, и три товарища – все они потерянное поколение – но почему?

– Вообще-то, я не очень понял, – возразил Горка. – Для начала: кто сказал, что все они – потерянное поколение?

Анатолий воззрился на него с удивлением:

– Как кто? Гертруда Стайн, писательница, прямо ее цитата и стоит в эпиграфе к «Фиесте».

Горка смутился, покраснел, Анатолий заметил и спросил:

– Ты не прочитал, что ли?

– Не-а, – признался Горка, – я вообще все эти предисловия пропускаю: разжуют, потом уж и неинтересно.

– Насчет предисловий я соглашусь, пожалуй, – пожал плечами Анатолий, – но тут-то эпиграф, ключ к пониманию всего текста. Там еще из Екклесиаста есть, но это нам, атеистам, – он усмехнулся, – сложновато, конечно, понять, нас в другой культуре вырастили, но эпиграф…

– Ладно, – не сдавался Горка, – но кто сказал, что все они – потерянное поколение? Эти, которые в Париже и Памплоне, конечно, дурью маются, но Роберт, Отто, Готфрид – они же при деле: автомастерская у них, на «Карле» гоняют… Люди все разные: у одних – так, у других по-другому, хоть война и пришибла, конечно.