Территория тюрьмы полностью

– Вот именно! – стукнув чашкой, сказал Анатолий. – Пришибла. Они такими, какие были до войны, по определению стать не могут, – столько ужасов, смертей, крови, в том числе и на их руках, но и такими, какие были на войне, тоже не могут остаться. И выходит, что в последний раз в своей жизни они были настоящими там, в окопах.

Горка выслушал тираду Анатолия внимательно, подумал и сказал с сомнением:

– Все равно – уж больно они нежные. У меня отец с матерью тоже воевали, да каждый, считай, воевал, – и что теперь? Они должны были жить и маяться? Так нет же: вернулись, отстроили страну, человека в космос запустили…

– Тебя хорошо выучили, – заметил Анатолий, вглядываясь в Горку, – учителей можно поздравить.

– Нет, а что?! – упорствовал Горка, отмахнувшись от замечания об учителях. – Если так считать, то все – потерянные поколения. После первой мировой, после Великой Отечественной… – он запнулся. – а можно и наше поколение туда записать: жрать стало нечего, шмоток приличных нет, то не говори, так не думай – ложись и помирай, что ли?

Анатолий молчал, продолжая вглядываться в Горку, потом сказал раздумчиво:

– Интересная у тебя цепочка протянулась. – Снова помолчал, потом продолжил: – надо жить, конечно, делать, что в твоих силах…

– Или через силу, – ввернул Горка.

– …И через силу иногда тоже, – кивнул Анатолий, – а каково наше поколение, мы с тобой сможем судить лет этак через двадцать-тридцать, когда расстояние накопится.

Он вышел в гостиную и вернулся с толстой машинописной рукописью, положил перед Горкой, спросил:

– Такого типа литературу не приходилось читать?

В Горке опять поднялся дух противоречия, и он сказал нарочито небрежно:

– Приходилось. Кина какого-то читал, про то, у кого какие влагалища.

Анатолий оторопел, потом расхохотался:

– И всё?

– Нет, – ответил Горка, уже жалея о своей грубости, – «Доктора Живаго» еще читал.

– Серьезно? – удивился Анатолий. – И как тебе?

– Стихи хорошие… в основном, а так… Вечно он куда-то тянется, пропадает, кого любит по-настоящему – сам не знает…

– И его тоже пришибла война, точнее – революция, так?! – торжествующе спросил Анатолий.

Горка подумал, кивнул:

– Наверное. Только мне все равно не понравилось.

– Бывает, – согласился Анатолий, – Чехов Бунину тоже не нравился, например, и наоборот, хотя оба – гении. Ладно, – заключил, – вот тебе для третьего шага – это тоже Хем, «Прощай, оружие!». Тоже о войне. Хотя на самом деле о любви.

– Слушай, – вдруг сказал Горка, – я знаешь, что понял? Про «Трех товарищей»?

Анатолий смотрел на него выжидающе.

– Я понял, почему у немцев Гитлер появился! – выпалил Горка.

– И почему же? – осторожно поинтересовался Анатолий.

– Потому что нельзя гнобить целый народ, унижать, – с жаром ответил Горка. – Я знаю, в «За рубежом» читал, что Антанта обложила Германию бандитскими репарациями, неподъемными, а они войну и так проиграли, – как стерпеть? У Ремарка про это и написано!

Анатолий провожал его, задумчиво покачивая головой. Хотел что-то сказать, но промолчал.

Они встречались еще несколько раз. Постепенно разговоры вышли за рамки прочитанных книг, – говорили о музыке, новых фильмах, моде, даже о светском этикете (как-то Анатолий, разъяснив, что нормы этикета формировались на том, чтобы не создавать неудобств окружающим, дал Горке повод с новой силой загордиться идеей писателя Ефремова о рациональной основе красоты). Горку грело сознание, что Анатолий рассуждает с ним обо всем на равных, хоть и старше лет на двенадцать, примерно как брат Семка, а Анатолию нравилось видеть, как Горка постепенно приучается смотреть на вещи с разных сторон, широко, как Анатолий любил говорить. В то же время Горку иногда покалывало какое-то неясное чувство, вроде зависти: он ловил себя на мысли, что на самом деле они с Анатолием не одного поля ягоды, что настоящий круг друзей Анатолия – это совсем другие люди, с другими привычками, манерами, со всеми этими своими ватманами и пульманами.

Полыхнуло, когда они заговорили о вождях: Анатолий напомнил Горке о его заключении, почему в Германии появился Гитлер (запало, значит, – отметил Горка), и предложил сравнить, начиная чуть ли не с Нерона. Горка от Нерона увернулся, и разговор как-то сам собой перешел на Ленина, Сталина и Хрущева. Тут они заспорили всерьез, даже Анатолий начал горячиться, убеждая Горку, что Хрущев не так уж и плох, во всяком случае, в сравнении со Сталиным. От Сталина Горка тоже увернулся, для этого у него была не одна веская причина, а в пику Анатолию – и Хрущеву, разумеется, – предъявил Ленина, – какой он был гениальный, что в одиночку устоял против целого мира и победил капиталистов, какой добрый и в то же время волевой… Анатолий смотрел на него, мотая головой, как от боли, и вдруг сорвался.

– А ты знаешь, – спросил, – что твой «дедушка Ленин» с молодости болел сифилисом и вся его воля, нетерпимость, пассионарность оттуда?

– В смысле? – спросил пораженный Горка. – Что оттуда?

– А всё! – отрубил Анатолий. – Это всё реакции пораженного мозга!