Территория тюрьмы полностью

Мать, узнавшая об этой истории от подруги Клавы, только покривилась брезгливо: «У нас в „Заготзерне“ тоже приворовывали, конечно, – сказала, – но чтобы до такой степени…» И тут она увидела в принесенной Клавой газете снимок, тот самый самолет, на котором летала банда, и села.

– Они вот на этом летали?! – спросила Горку. – Вот на этом?!

– Ну да, раз напечатали, – не понял вопроса Горка, – Ли-2, на них все из нашего аэропорта летают.

– Все, – эхом повторила мать, – да. Мы тоже на них летали. Это «дуглас», сынок.

Она посидела, думая о чем-то своем, потом пошла на кухню (Горка поплелся следом – мать в последнее время была немножко не в себе, он тревожился), она пошла на кухню, взялась чистить картошку и вдруг отбросила нож и, уронив руки, сказала, уперев невидящий взгляд в окно:

– Вот как тут жить, зачем?

Горка подобрал нож, хотел что-то сказать, не нашелся и тихонько ушел в комнату. Он воспринял материны слова буквально: тут – значит в их стойле, и стал думать, что́ тут можно было сделать.

Он думал вперемешку с чтением очередного романа о жизни иностранцев – Анатолий подсадил-таки его на современную английскую литературу. Роман назывался «Путь наверх», действие разворачивалось тоже после войны, только уже после Второй мировой, и герой был не чета тем, из потерянного поколения, он четко знал, что надо пробиваться, бежать от бедности своей семьи наверх. Некоторые вещи тут вызывали у Горки легкое недоумение (например, когда героя, Джо Лэмптона, просвещали, что «в обществе» не принято появляться в перчатках без шляпы – и наоборот, наверное), некоторые удивляли наивными взглядами Джо (Сюзи ответила на его поцелуй, и Джо решил, что она «дала ему зеленый свет», – ерунда какая, Горка с Розочкой сто раз, может, целовался, а ни фига она ему не дала, ни зеленого, ни желтого), но в целом настрой Горку бодрил: главное – не оставлять стараний.

Он стал думать в эту сторону и съехал с матримониального направления («общества» в Бугульме не наблюдалось) к тому толстому коротышке, который так смешно открывал бугульминский каток, к Кадырову, второму секретарю горкома. Горка знал, что мать несколько раз писала челобитные – и в горком, и в горисполком, – чтобы им дали нормальное жилье, и каждый раз получала отказ: мол, все в порядке у вас по части социальных норм, гражданочка, живите дальше. И Горка, вдохновленный далеким товарищем Лэмптоном, вдруг подумал, что если он сам – сам! – дойдет до большого начальства, то сможет убедить и им дадут квартиру. А из начальства он знал только Кадырова, который бывал в гостях у Равилькиных родителей, то есть был осязаемым, достижимым.

Идея выглядела завиральной: кто он против Кадырова, – пацан с территории тюрьмы, но Горка упорно продолжал ее обдумывать, и чем дальше, тем больше в нем крепла ничем не объяснимая уверенность, что все получится. В конце концов он примерно представил себе, какой будет его речь, выписал на листок все воинские награды родителей и отправился на разговор с Равилькиной матерью, чтобы помогла со встречей.

Марья Дмитриевна, однако, только нервно рассмеялась его просьбе.

– Да что ты, Горка! – сказала она. – Всех же трясут из-за этих козлов, – (Горка догадался, что она про банду), – как просмотрели да кто за что отвечал… У товарища Кадырова тоже неприятности из-за этого… и у меня, представь, – (тут она неожиданно хрустнула пальцами), – да, у меня тоже. Так что… уляжется все, алла бирса, я обязательно поговорю, чтобы он тебя принял.

Горку этот отказ поставил в тупик и раздосадовал: он уже все придумал – и на тебе! Потом он успокоился – подождать так подождать, потом стал думать дальше и снова занервничал – сколько надо ждать, а вдруг этого Кадырова потрясут-потрясут, да и вытрясут, что тогда, к кому соваться? Помаявшись, Горка решил, что была не была, сам пойдет.

Он пришел в горком (вопреки опасениям, никакой охраны там не было видно), поднялся в приемную Кадырова и сказал секретарше, что ему назначено. И эта тетка поверила пятнадцатилетнему всклокоченному пацану, что назначено, и доложила, и начальник удивился, но велел пустить.

Он вошел в кабинет, весь блестевший лаковой коричневой мебелью, с портретами Ленина и Хрущева над креслом начальника, посмотрел на сидевшего за столом строгого вида мужчину и начал говорить. Что́ он говорил, он не сознавал. Он слышал себя как бы со стороны, свой звенящий, срывающийся голос, свои – и чужие одновременно – слова о Ленине и об отце, прошедшем две войны и бросившем потом их с матерью, о матери, прошедшей войну и теперь ничего не зарабатывавшей, о том, что им не на что жить, а ему надо учиться дальше, о том, что все несправедливо, потому что они живут в стойле бывшей конюшни, а у матери нет денег, чтобы поставить подпорку к балке оседающего потолка, и что мать умрет в этом стойле, а она заслужила…

Это был бред – горячечный, отчаянный бред. Но Кадыров дослушал. И спросил адрес, фамилию, имя и отчество. Не его, конечно, – матери. И сказал ему:

– Син якши улым, бар.