Территория тюрьмы полностью

А в Альметьевске с приездом Хрущева случился казус, о котором местные, да и бугульминцы тоже, вспоминали, чертыхаясь еще месяцы после того, как его уже сняли. Строго говоря, казус случился не собственно с Хрущевым, а, скорее, с нефтяным начальством, но обыватели записали все на дорогого Никиту Сергеевича.

Дело было в том, что все нехилое пространство между Бугульмой, Альметьевском и Лениногорском, все эти горы и долины, было буквально утыкано четырехметровыми мачтами-факелами, сжигавшими попутный нефтяной газ. Они горели безостановочно, делая ночи похожими на дни и придавая пейзажу диковинный, даже мистический, можно сказать, вид. Горкин класс как-то вывезли туда, покататься на лыжах с Лениногорских сопок, где начали ладить трамплин, и Горка буквально онемел (и не он один), увидев там и сям валявшиеся на снегу возле факелов черные тушки птиц, – они летели на огонь, словно бабочки, обжигались и падали замертво. И вот эти многие десятки факелов, это был, конечно, непорядок, потому что попутный газ должны были пускать на переработку и для этого на окраине Альметьевска еще в 1956 году построили специальный завод, а газ продолжали сжигать. А Хрущеву надо было показать, что все идет по плану, в соответствии с решениями партии и правительства.

И перед тем, как привезти вождя на Карабашскую гору, аккурат между Альметьевском и Бугульмой (двадцать пять километров туда-сюда), с которой открывались обширные виды на хозяйство «Татнефти», на все эти «качалки», буровые, эстакады и планиды, факелы заглушили, оставив гореть только несколько на линии горизонта – для оживляжа и достоверности. Вот, Никита Сергеевич, сказало вождю местное начальство, мы неуклонно вкладываем ресурсы в современные технологии, и, если вы поддержите выделение дополнительных фондов, мы тут вообще горы свернем. Неизвестно, что фанат кукурузы понял из показа и объяснений, но впечатлился и пообещал. И улетел в Москву.

Он улетел, а газ – нет: как ни старались технари, а он все равно стравливался под давлением из заглушенных факелов. И к утру следующего дня в низинах «нефтяной столицы Татарии» густо повис запах сероводорода, или тухлых яиц, проще говоря. Как из преисподней несет, сокрушались бывалые, кашляя и всматриваясь в облачное небо слезящимися глазами, – и все из-за него, черта лысого!

Дня через два-три ветер развеял сероводородные волны, благо и факелы опять запустили, а память осталась надолго.

Горку, впрочем, эта история задела по-другому. Размышляя над скверным анекдотом, он как-то враз сцепил с ним и банду Козлова, и собственный поход к градоначальнику и пришел к переворачивающему все его прежние представления выводу: все обманывают и всех можно обмануть – это во-первых, и все решают вовремя созданная картина и случай – во-вторых. Для пятнадцатилетнего мальчишки это была хитрая мысль. Горка повертел ее в голове туда-сюда и решил, что это надо иметь в виду. Всегда.

Мать между тем, осознав, что новое жилье – это не сон, сбросила охватившее ее в последнее время оцепенение, снова стала самой собой, энергичной и деятельной, и взялась за инвентаризацию имущества, перетряхивая перины и матрацы, постельное белье, свои платья, утварь…

– Керогаз и примус берем? – спрашивала она себя и Горку.

– Нет! – строго отвечал Горка. – Там газовая плита, оставь соседям.

– А если с газом проблемы будут? – допытывалась мать.

(Тут Горка рассмеялся – «газа у нас выше крыши», она посмотрела на него как на малое дитя.)

– А свечи, лампу, – вдруг электричество отключат, ты же помнишь, как бывало?

– Это давно бывало, – уже не так уверенно отвечал Горка.

– Так, – перебирала мать, припоминая, – корыто, топор, косарь…

Тут Горка сорвался:

– Мама, мы переезжаем в цивилизованное жилье – какой косарь?!

– В какое жилье? – переспросила мать, глянув на Горку чуть ли не с испугом. – Мы на Луну, что ли, переезжаем, сынок, или в Америку? – И махнула рукой.

Горка тоже не стал продолжать спор, он по «Дику с 12-й нижней» знал, что и в Америке можно натерпеться, еще и почище, чем в СССР.

Двадцатого мать сходила в ТатНИИ, в домоуправление, ей выдали ключи от квартиры, она договорилась с Горпромкомбинатом насчет машины на понедельник, и воскресенье они провели, пакуя вещи.

Они всё упаковали, осмотрели голую, враз ставшую нежилой квартиру, собираясь ко сну, и тут Горкин взгляд упал на зеркало. Оно так и висело в простенке, они про него забыли!

– Мам, – сказал Горка, – а это? Пакуем?

Мать кивнула, он залез на табуретку, развязал удерживавшую наклон бечевку, мать приняла зеркало, поставила на пол… и они встали перед ним рядом, как перед фотоаппаратом. Увядающая женщина и долговязый… уже и не подросток, пожалуй, – молодой человек.

Они смотрели, и вдруг Горка увидел, как там, в зеркале, проявился печальный мальчик – между ним и матерью, буквально на секунду, проявился, посмотрел на Горку и исчез. Зеркало начало темнеть, Горку обдало ознобом, он испуганно посмотрел на мать… она смотрела на себя, машинально оглаживая на бедрах платье.

Наваждение отпустило, Горка сипло кашлянул и спросил:

– Так что?