Территория тюрьмы полностью

Гостиница тоже как-то сразу придавила его: площадь, на которой она стояла, сверкала огнями и тем мрачнее выглядело огромное темно-серое здание, в котором из сотни окон светились тут и там десятка полтора от силы. Хотя номер, в который их поселили, Горке понравился: в нем была широкая, застеленная покрывалом с подзорником, кровать, два солидных, неподъемных даже на вид, кожаных кресла, аккуратный бордовый столик у окна, а на нем графин, два тонких стакана и массивный черный телефон, украшенный диском с прорезями, цифрами и буквами.

– Да, сынок, – заметив Горкин интерес, сказал отец, – тут не скажешь «дайте мне 4-19», – (это был номер отцова телефона на комбинате), – тут набирать надо. – Он снял трубку, покрутил диск и осторожно положил обратно.

– А покрутишь, оно само соединится? – с сомнением уточнил Горка. – Без телефонистки?

– Ну да, – кивнул отец, – по проводам идут электрические разряды, на станции за каждой цифрой закреплен свой, – тут он сбился, – в общем, как в арифмометре примерно.

Арифмометр «Феликс», который отец как-то притащил с работы, Горка освоил хорошо, хотя особо не вникал, каким образом он выдает правильный результат, – покрутишь ручку, он потрещит – и пожалуйста.

– А буквы под цифрами зачем? – продолжал сомневаться Горка.

– Буквы… да кто его знает, – пожал плечами отец, – может, кому сподручнее их запомнить, чем цифры.

Горка прикинул. Вышло «И-А-Ш».

– Твой номер – ИАШ, – сообщил Горка.

– А? – не понял отец. – ладно, пошли ужинать.

Ужинали они в буфете на втором этаже, холодным; кажется, деньги у отца все-таки кончались. Это Горку заставило задуматься, а потом он стал вспоминать про буквы на телефоне и окончательно приуныл: там же под каждой цифрой на диске было по три буквы, так что отцов номер мог быть «И-А-Ш», а мог, например, «К-Б-Щ»! Спать он ложился в подавленном настроении: все тут было чужое.

Зато утро… Что это выдалось за утро! Яркое, солнечное, ласковое! Все сверкало – рубиновые звезды на башнях Кремля, сама Красная площадь, автомобили, катающиеся туда-сюда по дороге на набережной, даже, казалось, лица людей, спешащих по своим делам, а может быть – насладиться вот таким утром.

Наскоро позавтракав, Горка с отцом пошли прогуляться по улице Горького, вверх, до памятника Пушкину, и это была такая широченная улица, такая густонаселенная, с такими торжественными домами по обеим сторонам, что Горка устал вертеть головой, разглядывая. Вдобавок ко всему откуда-то все время звучала музыка – упругие марши и песни, заставляя не то что шагать – лететь как на крыльях! А уж когда по улице пошли одна за другой поливальные машины и в воздухе перед ними встала радуга, у Горки перехватило дыхание.

– Папа, смотри, – крикнул он, – они моют асфальт!

В Бугульме его мыли только дожди, и Горка понимал, почему Гашек, в гражданскую одно время служивший в их городе помощником коменданта, назвал Бугульму столицей грязи.

А потом они вернулись и пошли в ГУМ, и Горка потерялся окончательно, – он и вообразить не мог, что бывают такие магазины – целый квартал в три этажа, с галереями, фонтанами, весь в мраморе, и где можно купить все, что угодно, и посидеть в кафе, поедая политые вареньем белые шарики мороженого, и просто побродить, глазея по сторонам.

Отец, впрочем, не был настроен глазеть, он высматривал – что-то конкретное, переходя из одной секции в другую, разглядывал бижутерию, разные сумки и сумочки, прицениваясь и временами тихо вздыхая. Наконец он сделал выбор – яркий многоцветный платок, скорее – полушалок, расплатился и сказал:

– Ну вот, будет и маменьке твоей подарок с юга.

Горка некоторое время соображал, хмуря лоб, потом до него дошло: Сергей с Айшой им-то сделали подарки, а для мамы – нет. Забыли. А отец, значит… Тут Горка впервые посмотрел на него со взрослым уважением.

Наконец настало время главного, как сказал отец, – того, ради чего они, может быть, и приехали в Москву: они пошли в Мавзолей Ленина – Сталина.

Они вышли на площадь, и Горка растерялся, – очередь в Мавзолей тянулась, изгибаясь в разных местах, через все ее пространство, и стояли в ней… ну, тысячи, наверное, людей, – терпеливо, почти не разговаривая и время от времени сдвигаясь на шаг-другой туда, к Кремлевской стене, ко входу.

– Пап, – тихо спросил Горка, – это сколько же мы тут простоим? Тут же пол-Бугульмы стоит.

– А что делать, сынок? – ответил отец. – Ты посмотри, кого тут только нет, вон китайцы даже стоят… или корейцы, и мы постоим. Зато память будет на всю жизнь. Ленина увидишь. Сталина.

И да, Горка запомнил поход в Мавзолей навсегда, только не совсем так, как рассчитывал отец.