Территория тюрьмы полностью

Бари понаблюдал пару дней, потом перешел к теории, много и довольно путано, на Горкин вкус, рассказывая о пропорциях, перспективах и светотенях, потом – увидев, что кувшины от этого лучше не становятся, – научил Горку срисовывать с других картинок по клеточкам (это Горке понравилось, и он в первый же вечер перерисовал таким образом обложку книги про Тома Сойера, где тот был в соломенной шляпе и рваных штанах), но, кажется, самому Бари клеточная техника Горки тоже не очень понравилась, и кончилось тем, что он стал занимать Горку в основном смывом старых афиш. Тут Горка и понял, что значит быть подмастерьем.

Дело, в общем, было нехитрым: Горка брал холстину (тяжелую, надо сказать, особенно после мойки, – афиши были в рост взрослого человека да широкие), шел с ней за здание кинотеатра на колонку, кое-как облепленную бетоном, раскладывал на этой площадке холст, набирал в ведерко воды, поливал холст и тер его сапожной щеткой до грунта. Поливал и тер, меняя воду, поливал и тер.

Руки уже через десяток минут такой терки с проточной водой становились ледяными, холст поддавался плохо (черт его знает, какими красками Бари малевал), зато работа занимала от силы час, а потом Бари либо отпускал Горку (и можно было сбегать на пруд искупаться), либо, что было чаще, бесплатно проводил в кино. Впрочем, через неделю работы подмастерьем его помощь уже не требовалась: контролеры-билетеры Горку запомнили и пускали в зал беспрепятственно.

Конечно, Горка мог бы и за деньги ходить в кино, билет на дневные сеансы стоил всего рубль (на вечерние уже пять, а это три буханки хлеба), но сам факт, что он тут не такой, как все, а особенный, свой, вызывал у Горки чувство гордости собой; в этом смысле Бари хорошо платил ему за работу.

Репертуарная политика бугульминских кинотеатров (была еще «Заря», на той же площади, напротив «Мира», конкурент) отличалась… да бог его знает, чем она отличалась. Пожалуй, удивительной для идеологически правильной страны беспринципностью: вперемешку гоняли трофейные фильмы – например, цветной «Девушка моей мечты», в котором восхитительно выплясывала на мраморных ступенях какого-то дворца и пела Марика Рёкк, любовница то ли Гитлера, то ли Геббельса, как говорили просвещенные взрослые, понижая голос. Следом – черно-белый советский «Баллада о солдате», где все было щемяще грустно, а потом опять цветной, американский, «Любимец Нью-Орлеана», с голосистым Марио Ланца (Горка просто влюбился в этого весельчака и пытался повторять его рулады, вгоняя в ступор мать). И, неизвестно почему, сразу два фильма о гордых и свободолюбивых молдаванах и гуцулах – «Атаман Кодр» (с захватившей Горкино воображение сценой, когда возлюбленная героя по кусочку отрезала ему на пыжи свои златые кудри, а он стрелял в супостатов и стрелял, ни разу не промахнувшись) и «Олекса Довбуш», где роскошные виды Карпат затмевали героя, тоже, впрочем, стрелявшего без промаха.

Народ кино любил, в кинотеатрах были аншлаги, так что не каждый день можно было попасть на сеанс и за деньги, особенно на вечерний, в семь часов, когда в фойе «Мира» перед началом фильма выступал местный джаз-банд или, чаще, миловидная средних лет пианистка, слабым, но приятным голосом напевавшая про фонарики и сирень в саду.

Идиллия в «Мире» нарушилась лишь однажды, однако весьма зловещим образом: после последнего сеанса, девятичасового, в кинозале на заднем ряду обнаружили зарезанного мужчину. Город тут же оказался опутанным слухами: шептались, что мужчину зарезали не за что-то, а просто потому, что возникла банда, в которой урки играли в карты «на билеты», и проигравший должен был убить человека, оказавшегося на определенном этой лотереей месте, а иначе убили бы его самого. Так это было или нет, никто никому не объяснил (Бари, например, в ответ на Горкин вопрос сказал только: «шайтан его знает»), но на какое-то время поток желающих насладиться главным для советских людей из искусств заметно ослаб.

А Горка… Горка почувствовал странное, темное волнение: он оказался причастен вот к такому месту, где по розыгрышу могут зарезать любого человека, а может, и его самого, если выпадет. Или он отобьется? Горка рисовал в воображении одну картину за другой, представляя, как к нему в темном зале подбирается бандит с финкой в руке и как он вскакивает и вышибает у него эту финку, свет вспыхивает, и все смотрят на Горку и аплодируют, а бандита вяжут и увозят в воронке. Иногда, ночами, он чувствовал, что не отбился и нож пронзил ему сердце (свет все равно зажегся, и все смотрели все равно на Горку, только вздыхали и плакали), но такие сюжетные линии он старался от себя отогнать.

Аура тем не менее возникла, и Горка ничуть не удивился, когда однажды к нему подкатили на великах два пацана его лет (Горка как раз оттирал очередного атамана Кодр) и один из них в упор спросил:

– Работаешь тут? А не ссышь, что зарежут?