Территория тюрьмы полностью

Последней нотой их с отцом путешествия в Хасавюрт стала диковинная сцена за ужином на следующий день после возвращения. Отоспавшись, отдохнув, отец и Горка принялись рассказывать матери, как они путешествовали (и Горка не преминул, конечно, в деталях рассказать о бое петуха со змеей и кинжалах кавказцев на базаре), показывать, чем их одарил Сергей (мать только качала головой, почему-то со скептической миной), и отец в какой-то момент, будто вспомнив, полез в чемодан и протянул матери платок.

– Вот, – сказал, – а это тебе подарок. От супруги Сереги, от Айши то есть.

И тут Горка с ужасом увидел, что отец забыл срезать с платка бирку, магазинную, гумовскую! Мать тоже обратила на нее внимание, легонько потерла большим пальцем, как будто деньги пересчитывала, подняла на мужа глаза. «Хороший платок, – сказала, – красивый. У этой… Айши есть вкус». И положила платок в шифоньер.

Это было поразительно: Горка ждал, что сейчас мать разоблачит отца и грянет буря («идиот», «верблюд» – вот это все), а она и глазом не моргнула, даже улыбнулась легонько, глянув на мужа. И отец – не мог же он не видеть, что опростоволосился с этой биркой, а и он хоть бы хны, только блаженно улыбался. Поразмыслив, Горка пришел к неожиданному выводу: мать поняла, конечно, что этот платок вовсе не от Айши, а муж купил, но это, его обман, ее не только не разозлил, а даже обрадовал. Ладно, хорошо, но отец-то?! И тут Горка подумал: а может, он специально бирку не стал срезать? Тогда выходило, что его родители те еще хитрованы. Вот с этим окончательным выводом он и заснул – с улыбкой.

Между тем у Горки оставались еще два месяца до начала учебного года, и год этот сулил быть необычным: в пятом классе начинался иностранный язык, и надо было решать, какой выбрать.

По языку в семье возник спор. Горка очень хотел попасть на французский (как же, д’Артаньян, один за всех и все за одного!), он даже учебник успел тайком купить, но родители дружно возразили: оказывается, французский преподавали в единственной школе, седьмой, а школа эта была… «и учить некому, и учиться некому, одна шпана», припечатала мать, так что о переходе туда из школы № 1 не могло быть и речи. Выбор оставался между английским и немецким, тут мать с отцом во мнениях разошлись: мать склонялась к английскому, а отец горой встал за немецкий. Спор, впрочем, получился недолгим, и решила его одна фраза отца. «Немцы себя еще покажут, помяните мое слово», – сказал отец. Мать посмотрела на него, он на нее, и оба кивнули: да, могут.

Осталось решить, чем Горка займется до сентября, и тут отцу пришла отличная, как он считал, идея: устроить сына подмастерьем к настоящему художнику, хорошему отцову знакомцу, чтобы подтянуть Горкины оценки по рисованию. Узнав от жены, что с пятого класса рисования среди учебных предметов не будет, а будет черчение, отец немножко расстроился, но заключил, что для черчения опыт работы у настоящего художника тоже сгодится. Мать не возражала: все лучше, чем баклуши бить, и в один прекрасный день в начале июля отец отвел Горку в кинотеатр «Мир»; художник работал там, как выяснилось, – малевал афиши.

Отцов знакомец оказался прямой противоположностью Анатолию Анатольевичу Амадио: низкорослый, кряжистый, кривоногий, с большой лохматой головой с залысинами, и звали его Габделбари. «Почти абракадабра», – мелькнуло в Горкиной голове, когда он был представлен художнику. Тот поулыбался, наблюдая, как мальчишка перекатывает во рту его имя, потом сказал: «можно просто Бари, а вообще, меня тут все зовут Боря».

Да, так было привычнее: Горка давно уже отметил, что в Бугульме имена татар переиначивают, как правило, под русские. Это немножко смущало, – ему, например, было бы обидно, если бы его называли Жоржем, а не Егором, но раз так было принято и сами переименованные не обижались, так нечему было и возражать. Тем не менее, выслушав будущего наставника, Горка сказал:

– Я буду звать вас Бари, хорошо?

– Биг якши! – ответил Бари, не переставая улыбаться. – очень хорошо, Егорка.

В общем, они поладили.

Они поладили, но из этого не следовало, что у Горки стало что-то получаться с рисунком. Выяснилось, что Бари кое в чем все же был похож на Амадио: в первое же утро, когда Горка явился подмастерничать, он выставил перед ним на изрядно захламленном струганом столе кувшин, дал карандаши, бумагу и сказал: «давай набивай рука». Набивай не набивай, а кувшины у Горки выходили такими же, как в школе, кривыми.