Территория тюрьмы полностью

Тем временем Александра вышла на крыльцо, выпустила своего мальчугана, села на ступеньке рядом и опять слабо улыбнулась Горке. Он выбрался из-за стола (и пироги, и речи ему уже приелись) и подошел к ней.

– Здрасте, – сказал, – я Горка.

– Я знаю, – ответила она, – а я Саша. Спросить чего хочешь?

– Да, насчет Семена, – ответил Горка, – давно не виделись…

– Насчет Семена? – удивилась она. – А ты не знаешь, что ли? – И вдруг у нее задрожали губы.

Горка стоял перед ней ошарашенный, не понимая, что к чему. Она спохватилась, отерла глаза концом косынки, посмотрела на него, как бы оценивая, потом взяла ребенка на руки и кивнула в сторону ворот:

– Пойдем прогуляемся, я расскажу тебе.

Они вышли за пределы усадьбы – никто, кажется, и внимания не обратил, за столом уже затевались песнопения, – уселись на скамейку, и Саша буднично, спокойно рассказала ему, как Семена арестовали и посадили в тюрьму.

20 июля, в пятницу, на подъезде к Бугульминскому механическому заводу ограбили инкассаторов, причем один был убит в результате перестрелки. Бандиты захватили несколько мешков с деньгами («на БМЗ же тыщ пять работают, представляешь, какие деньжищи? – уточнила Саша. – рабочие аж взбунтовались, под выходные аванс должен быть, а тут на тебе!»), все встали на уши, говорили, что даже из Казани следователей прислали, а дня три спустя у свекра вышел тяжелый разговор с сыном («они на крыльце ругались ночью, я проснулась и слышала», – снова уточнила Саша), и после этого Василий Семенович как умом тронулся: разломал туалет во дворе и принялся ведром вычерпывать говно. Весь день черпал, рассказывала Саша, извозился, вонища, баба Луша сунулась было к нему, так он ее чуть не обдал. Черпал, черпал и начерпал пистолет. Обмотал его тряпками, даже не почистив, сунул в авоську, сам отмылся кое-как в бане, а утром отнес пистолет в милицию. В тот же день Семена забрали.

– Почему, он что?.. – Горка догадывался и не мог поверить.

– Да кто их знает, – ответила Саша, подумала и сказала с нажимом: – я не верю, что он там был, а вот если кто попросил спрятать пистолет, он мог. Шебутной же, всем ему угодить надо…

Горка подумал, спросил:

– А сам-то он что говорит?

– А ничего, – грустно усмехнулась Саша. – Мне – ничего, мусорам – тоже, как я слышала, а отцу сказал что, кажись. Он его и сдал. Еще и премию небось за это получит.

– И… где он сейчас?

– Семен? – переспросила Саша. – да у тебя в соседях, в СИЗО, где же еще?

Вернулись во двор, Саша опять ушла в дом, а Горка, помешкав, подсел к отцу и тихо спросил, отвлекая того от разговора:

– Пап, ты знал?.. Про Семку?

Отец посмотрел на него осоловелым взглядом:

– Рассказала, дуреха?

Горка кивнул.

– А ты не принимай к сердцу. Это жизнь, сынок, вот так бывает.

Горке вдруг нестерпимо захотелось в этот туалет.

Он зашел, накинул крючок, осмотрелся. Просторная кабина, чистая, на полу что-то вроде стульчака, не просто дырка… Посмотрел туда. Глубоко внизу лежал пласт темно-коричневой жижи, виден был кусок порозовевшей газеты, слегка подванивало, – органическая химия, все так же, как в школьном сортире. Пописал, слушая, как струя шлепает по набухшему пирогу дерьма, попробовал представить, как тут шуровал дядя Вася. Не получилось, не мог вообразить. Он же отец, подумал с недоумением, как он мог? Вроде – «я тебя породил, я тебя и убью»? Но Семка же никого не предал, он, может, вообще ни при чем был! А тогда откуда пистолет? Кто-то ему подсунул, как Саша сказала? А они, вся эта родня? Саша переживает – понятно, мужа лишилась, а остальные? Как будто ничего не было, как будто так и надо. Мысли набухали в Горкиной голове, вот как жижа там, внизу, мешались, – у него снова ничего не сходилось, в который уже раз.

Застольная компания меж тем притомилась. Они уже и «шумел камыш» спели, и «мороз, мороз, не морозь меня» (последнее вышло особо пронзительно в разгар июльского дня), и теперь Василий-сын лениво перебирал пуговки «хромки», прикидывая, что бы еще сыграть, а остальные слушали то ли его, то ли себя, думали о чем-то, сыто разморенные. И тут в дверях появилась долговязая старуха в белом, до пят, сарафане (как в саване, подумал Горка), босая и нечесаная (пучки седых волос торчали на голове, как солома), сощурилась на компанию и хрипло сказала:

– Калоши дайте мне, плясать буду!

Вот тебе и лежачая, изумился Горка, но калоши-то зачем?

Василий Семенович посмотрел на мать (остальные тоже), хотел что-то сказать, но только вздохнул и пошел в дом. Отец тоже поднялся, шагнул было к матери, но она прошаркала мимо, встала на пригорке рядом с сортиром, костяными пальцами подтянула слегка свой саван, и вдруг в пыль ударила тугая, сверкнувшая на солнце струя!

Она ссыт, с ужасом и восторгом подумал Горка, – стоя!

Струя прекратилась так же внезапно, как и полилась, братья Вершковы отвели мать в сторонку и, кряхтя, натянули ей на ноги вынесенные Василием Семеновичем калоши.

– Баба Дуня, можа не надо? – подала голос жена Василия-сына. – уж мы знаем, какая ты плясунья.

– А? – так же хрипло и неожиданно грозно вопросила старуха. – калоши новые хоть?