Территория тюрьмы полностью

– Новые, маманя, новые, – со вздохом ответил Василий Семенович, повторил громче, чтобы мать услышала, и сделал знак сыну, – давай!

Василий тронул лады, заиграл плясовую – осторожно, медленно.

– Шибче давай! – крикнула ему бабка. – ниче тут не слышно у вас!

Он заиграл громче, не убыстряя, впрочем, темп, она вслушалась, подладилась и затопала калошами, глядя себе под ноги и сопя. Ноги слушались ее плохо, она задыхалась, но топала и топала, резко отмахнувшись от кинувшихся было ей помочь, и Горка вдруг отчетливо понял, что она, эта костлявая старуха, видит себя молодой и, наверное, красивой и думает, что пляшет она всем на зависть.

– А вот так, сынки, – остановившись, сказала сиплым голосом бабка Авдотья, – это вам… наказ сейчас был. Живите как решили, бог вам судья. А калоши, Васька, ты справил мягкие, ни хуя не слышно!

Повернулась и ушаркала в дом.

Ну вот, подумал Горка, хоть одной загадкой меньше: не слышит бабка себя без калош.

После бабкиного выхода застолье быстро свернулось – уж время подходило. Все пообнимались, расцеловались (Горка и Саша смотрели на это со стороны), тут как раз за отцом пришла машина… Он попробовал было поднять Горку на руки, но только крякнул от удивления – ух ты, тяжелый какой, совсем большой! – и распрощались они чинно, поручкавшись и пожелав друг другу всего наилучшего. На вокзал Горка ехать отказался, отец особо и не настаивал.

А бабка Авдотья померла через день, отец еще в поезде ехал.

После отъезда отца Горка начал попивать. Не вследствие, потому что и Равиль с Гусманом тоже начали, само собой так вышло, случайно.

Случай был в том, что швейный цех, в котором работала Горкина мать, перевели на двухсменку, и в дни, когда она работала во вторую смену, с двух до девяти, друзья стали собираться в Горкином стойле, часами просиживая за картами – такая новая страсть их обуяла. Равиль поднаторел в играх в Грузии, где отдыхал с отцом на озере Рица (далось им это озеро, подумал Горка, когда узнал, – родственники, что ли, какие у них там?), Гусман, оказывается, знал кое-что от старших братьев, – Горка вникал и приобщался. К подкидному дураку и пьянице, к кингу и очку, к покеру (упрощенному, правда, «дамскому»), они даже преферанс попробовали, но Равиль запутался в правилах, и они это отложили. Рубились во все подряд с азартом, до одурения, но при этом никому не приходило в голову играть на деньги, играли на очки (кто больше набрал, тот и победитель) и изредка, когда у Равильки совсем уж начинало зудеть, на щелбаны. Смысл для них был в том, чтобы «проинтуичить» момент (в очко, например) или просчитать лучше соперника комбинацию; ум то есть показать. Только ум у пацанов был задний, и достало еще случая, чтобы карты привели их – совершенно по заветам воспитателей подрастающего поколения в советском обществе – к вину и сигаретам. На самом деле, сначала к папиросам.

Все началось с того, что однажды Равиль, который везде чувствовал себя как дома, полез искать на горкиной кухне подходящий бокал – попить, простой стакан его не устраивал, и явился в комнату с большой фарфоровой пепельницей и початой пачкой папирос «Дюшес».

– Пацаны, – сказал Равиль, ставя пепельницу посреди стола, – Горка, это что такое?

Горка пожал плечами:

– Отцова пепельница, что такого?

– Ты посмотри, как красиво! – воскликнул Равиль. – как картина!

Пацаны удивились и сосредоточились. Пепельница была зеленой, в виде большого листка лотоса, на краю которого сидела коричневая улитка (в качестве ручки), а когда Равиль аккуратно положил поперек пепельницы длинную папиросу с бумагой нежно-розового цвета, картина приобрела законченный вид. Горка и Гусман переглянулись и вздохнули: в чем в чем, а в чувстве прекрасного Равильке не откажешь.

– Это твой отец такое курит… курил? – спросил Гусман, взяв папиросу.

– Да он много чего курит, – отозвался Горка, – и «Герцеговину Флор» еще, и «Беломор» иногда.

– Ну не «орс» же, – засмеялся Равиль, и все засмеялись: «орс», то есть окурки разных сортов, курила дворовая пацанва, подбирая их где попало. Про заразу никто не думал: отрывали замусоленный кончик мундштука – и айда, смоли. Но розовые папиросы на дороге не валялись.

Дальнейшее произошло само собой: мальчишки по очереди понюхали папиросу («какой тонкий аромат», – продолжая выказывать вкус, заметил Равиль), а потом Гусман, взглядом попросив разрешения Горки, зажег ее и вдохнул дым. Закашлялся, конечно, прослезился, но Равиль себе такого уже не позволил, – затянулся как знаток, выпустил струю дыма (у Горки мелькнула мыслишка, не покуривал ли он раньше) и передал папиросу. Горка заколебался, он-то помнил про отцов туберкулез, но тоже затянулся – чуть-чуть, неглубоко – и не поперхнулся. И тут их обуяло веселье: оказывается, курить – это так вкусно, так здорово!

– Мы как будто выкурили трубку мира, – со значением сказал Гусман.

– Мы как будто снова мушкетеры! – воскликнул Равиль и осекся: друзья смотрели на него подозрительно.

– Они курили? – спросил Горка. – Тебе кто сказал?