Территория тюрьмы полностью

Не он один так думал, конечно, – раздражение нарастало и быстро стало всеобщим, но вот Бугульма: люди гремели в очередях пустыми бидонами, костерили куркулей (говорили, что хлеба стало не хватать потому, что им, дешевым в сравнении с комбикормами, стали кормить скотину), материли «дорогого Никиту Сергеевича» и… день за днем вставали в те же очереди, искали, как разжиться необходимым по знакомству («по блату»), водки, может, побольше стали пить, да и только. Со временем Горка стал думать, что Эле все-таки что-то наврали насчет Новочеркасской забастовки и расстрела.

А однажды Горка понял, как легко раздражение может перерасти в страх; он его увидел в глазах матери. Это было в конце октября, – уже гремела из всех репродукторов маршевая «Куба – любовь моя! Остров зари багровой» («багровой» Горку смущало, – что-то в этом чувствовалось гнетущее), один за другим проходили на заводах митинги единения, принимались решительные резолюции, и вдруг по радио сообщили – Горка с матерью ужинали как раз, – что правительство приняло решение отменить увольнение в запас из армии и привести войска в повышенную боевую готовность.

– Это… – сказала мать, подбирая следующее слово, – это… – И закончила с тихим отчаянием, – чертовы американцы! Не дадут они нам жизни!

Точно теми же словами сказала, как когда рассказывала о своем голодном детстве: «чертовы американцы».

А потом все как-то успокоилось, «Карибский кризис», как это стали называть, рассосался, и Горка на этой волне облегчения вдруг почувствовал симпатию к американскому президенту Кеннеди. Именно к нему, не к Хрущеву. Может быть, потому, что догадывался, что от Кеннеди в той заварухе зависело больше, чем от советского вождя, может, потому, что видел снимки американского президента – молодого, стильного, одного и с красавицей-женой – в еженедельнике «За рубежом», который пристрастился читать (там были переводные статьи из разных иностранных газет, с правильными комментариями нашей редакции, разумеется, но все же), а может, и потому, что война отступила, а продукты в магазины не вернулись и слово «дефицит» было в ходу куда больше, чем «империализм».

Однако это относительная напасть – как-то все равно все перебивались, лишь бы не было войны, – а главная для Горки оказалась в школе.

Школа была уже не 1-я, а 6-я (выяснилось, что родители еще до развода решили, что так будет лучше, – словно не было никаких передряг и учеба начинается с чистого листа), и оказалась она абсолютно не такой, как Горкина родная.

Поначалу Горка не особенно расстроился, – в конце концов, Равиль с Гусманом учились же здесь, и ничего, но вскоре затосковал. Во-первых, им не удалось попасть в один класс: друзья учились в «а», а Горку зачислили в «в», а могли и в «г», – ужас сколько народу тут училось. Во-вторых, школа была какая-то дикая, не школа, а взбесившийся муравейник: во время перемен по коридорам носились орды пацанов и девчонок, все орали, толкались, колотили друг друга портфелями, – казалось, все четырехэтажное здание вибрирует и вот-вот рухнет. При этом на каждом этаже красовались доски почета, всюду висели призывные плакаты, а учеба шла строго по кабинетному принципу: для каждого предмета свой класс, с наглядными пособиями и оборудованием. Может, если бы не было нужды шляться из кабинета в кабинет, и ора поменьше было бы, подумал Горка, но это была, конечно, ретроградная мыслишка.

Но главное: девчонки тут были, если не считать мелюзги, куда как крупнее, чем в 1-й школе, такие задастые и грудастые, что голова кругом шла. Как доярки, почему-то подумал Горка. И пацаны этих «доярок» постоянно лапали! На переменах, а некоторые и прямо на уроках, хватали за что ни попадя, хотя в основном норовили за грудь. Среди них была одна с совершенно выдающимся бюстом, Лия Загидуллина, так она, бедняжка, принялась иголки вставлять в фартук, чтобы отвадить пацанов, но помогало мало: они кололись, чертыхались и все равно лапали. Хотя некоторые девчонки, как Горка заметил, отбивались не то чтобы очень, а с нарочитым писком и смешками, скорее подбадривающими. Однажды одну такую, Алю, более-менее плоскую на фоне других, засунули в шкаф в кабинете биологии вместе с малахольным Костиком Сергеевым и заперли, и что? Они даже не пискнули там, не то что вырываться; сидели и фиг знает что делали, пока училка не услышала сопение и не вытащила их оттуда под дружный гогот остальных. Такая была атмосфера. Горка был в шоке.

Он в этих затеях не участвовал и вообще дичился, и добром это кончиться не могло, конечно. В один из дней его зажали в туалете втроем – Валерка Титов, Витька Черномордин и еще один, которого Горка не знал, десятиклассник какой-то. Пока двое нависали над Горкой, Витька, ни слова не говоря, дал ему в глаз, да так ловко, что у Горки белок кровью заплыл. Горка дернулся было, но те двое перехватили его, а Витька ударил снова, теперь в зубы, и пояснил наконец:

– Тут тебе не там, понял? Не выебывайся!

И Горка понял. Он даже злости особой не почувствовал или обиды: вот так тут заведено, так будет. Сквитаемся еще, подумал.