— Та-ак... возьмем пару, чтоб лишний раз не ходить. На остальные селедки, что ль? Хлеб у нас, кажись, есть... Настя! Я спрашиваю, хлеб у нас есть?
— Нету, Егорушка. Можно к Макарихе послать.
— Без тебя знаю, куда посылать, Эй, Сенька! Чего зря ноги морозишь? А ну, слетай в лавку.
Сенька взмахнул крылом башлыка и замелькал красными пятками по заснеженной улице.
Отдельная комната оказалась тесной каморкой с единственным окошком, выходящим на улицу.
Степан внес вещи, подмигнул Сона:
— Давай устраиваться в графских апартаментах, ваше сиятельство.
Вечером пришел Темболат. Поздравил супругов с переездом на новое жительство и подарил им Кавказский календарь на 1911 год — толстую книжищу с муаровыми обложками.
— Оса поселится у меня, — сказал он не терпящим возражения тоном. — Работать будет в мастерских Загребального, я уже договорился с хозяином. Кстати, о твоей работе, — Темболат подмигнул Степану. — Вчера встретил Неведова. Он говорит, что локомобиль уже стоит у него во дворе.
— Может быть, мне тоже пойти слесарем к Загребальному? — предложил Степан.
— Думаю, что это нецелесообразно, — возразил Темболат. — Там работают наши хлопцы. Да вот еще Оса пойдет к ним в помощь. Одним словом, у Неведова ты будешь нужнее.
— Хорошо, — согласился Степан. — А вот насчет Осы у меня своя думка. Пусть–ка он работает со мною. Я из него машиниста сделаю. Хочешь быть машинистом? — спросил он у притихшего в необычной обстановке мальчишки.
— Хочу, — не очень весело улыбнулся Оса и вздохнул: ему сейчас очень жалко было оставленных дома мать и сестер.
На дворе холодно и уныло, а в духане тепло и весело. В нем пахнет вином, жареным мясом и уксусом. Под сводчатым подвальным потолком стоит сизая табачная облачность. На небольшом помосте трио музыкантов в кафтанах восточного покроя исполняют на балалайках тустеп и поют необычайно высокими голосами, которые никак не вяжутся с их огромными тушами:
При этом все трое поворачивают лоснящиеся физиономии к такому же дородному, как они сами, посетителю, сидящему за ближним столом, густо заставленным бутылками и всевозможными закусками.
— спрашивает средний музыкант в зеленой феске с красной кисточкой, не сводя масляных глаз с аппетитно жующего посетителя.
— отвечает его собрат по «искусству», закатывая под низкий чернобровый лоб маленькие желтоватые глазки.
И затем все вместе:
— Выпить мэнэ треба, — добродушно проворчал посетитель, берясь одной рукой за бутылку, а другой — за стакан. — И побледнив я не с того, шо бедный, а с похмилья, разумиите? — дружески подмигнул он певцам и повернулся к сидящему за соседним столом молодому подпоручику: — Персюки, а бач, як гарно спивают.
Он выпил, крякнул, вытер ладонью усы и снова повернулся к офицеру:
— Ото я дивлюсь на вас, ваше благородие, и сгадую, десь я тэбэ бачив: в заведении мадамы Брыскиной али на выставци?
Подпоручик усмехнулся, приподнял над столом рюмку:
— Ваше здоровье, господин Холод.
— Та-та-та, — удивился Холод, ибо это действительно был он, помещик-тавричанин. — Виткиля ты мэнэ знаешь?
Подпоручик развел руками в стороны:
— Кто ж не знает знаменитого ставропольского овцевода Вукола Емельяновича Холода. Клянусь моим попом, который меня крестил, не у каждого в отаре найдется такой меринос, какого вы вчера продали наурцу Шкудеряке.
— Тэ ж воно так и було, шо бачив я тэбэ на выставци, — довольно потер руки Вукол Емельянович.
В это время в духан вошел какой–то одноглазый оборванец. Он был пьян и с трудом держался на ногах, обутых в рваные опорки. Мутно оглядев единственным глазом музыкантов и посетителей, он направился к Холоду и сел за его стол. У богача-тавричанина дух захватило от такой наглости.
— Да як ты смиешь сидать за один стил со мною? — загремел он, с изумлением взирая на непрошеного гостя. Но тот не обратил на его возглас ровно никакого внимания, а взял со стола наполненный вином бокал и преспокойно опрокинул его над своей не очень опрятной бородой.
Тавричанина едва не хватил удар от прихлынувшей к голове крови.
— Духанщик! — крикнул он не своим голосом. — Убери витцеля цю паскуду!
Тотчас из кухни выскочил хозяин трактира, такой же толстый, как и его музыканты. Беспрестанно кланяясь, попросил оборванца пересесть за другой стол. Но бродяга не удостоил его даже взглядом своего единственного глаза. Он взял со стола бутылку и, плеская вином на скатерть, наполнил бокал.
Тогда поднялся из–за соседнего стола офицер, твердым шагом подошел к нарушителю порядка, схватил его за шиворот и повел к выходу. Бродяга что–то лопотал не то на чеченском, не то на ингушском языке, хватаясь за столы и упираясь в пол опорками, но подпоручик бесцеремонно подволок его к выходу и пинком вышвырнул на улицу.
— Отирается здесь всякая рвань, — сказал он, возвращаясь к своему прерванному завтраку и брезгливо вытирая носовым платком руку. Но Вукол Емельянович преградил ему путь:
