— Нет! Нет! Нет у тебя мужа! — заорал тот, больше уже не сдерживаясь, и снова схватил женщину за плечи. — Я убил его, слышишь? Убил, как бешеного пса, как ядовитую гадину! Теперь ты моя жена. Моя, понимаешь? — и он с силой бросил ее на нары.
— Пусти! Ради твоих мертвых, ради твоей любви! — вскричала Сона, извиваясь зажатым в кулаке вьюном.
— Я долго ждал твоей любви, клянусь богом, — прохрипел Микал, заламывая своей жертве руки за спину и ловя жадным ртом ускользающие в сторону губы. — Больше ждать не хочу.
Сзади послышался шорох. «Старая карга! Неужели приперлась?» — подумал Микал и скосил глаза в сторону двери. О, проклятье! В саклю входила не чеченка, в саклю входила бледная от ярости и презрения Ольга. И как она только узнала?
— Ступай вон, — процедила она сквозь зубы.
Микал вскочил с нар, поправил сползший на бок кинжал.
— Ну что ты, Ольга, — сконфузился он, по-ребячьи переминаясь с ноги на ногу.
— Блудливый пес! Давно ли сулил мне золотые горы? Теперь другой сулишь? Как чечен, две жены иметь хочешь? Думаешь, спрятал в другом ауле, так я не найду?
— Эй, женщина! — вспыхнул гневом оскорбленный мужчина, — Клянусь, попом, который...
— Зря он не утопил тебя, как кутенка, — перебила его Ольга, — одной бы сволочью на свете было меньше.
— Я убью тебя!
— Попробуй, — Ольга вынула из–под шали руку с зажатым в нем револьвером и направила в лоб своему непостоянному любовнику. — Ступай вон. Там тебя твой одноглазый Гапо ждет, с Зелимханом надо куда–то ехать.
Микал, бормоча проклятия, словно ошпаренный, выскочил из сакли.
— Так вот ты какая, разлучница моя, — подошла к тяжело дышащей осетинке смелая казачка. — И чего он нашел в тебе?
Сона с невольной благодарностью и тревогой смотрела на свою избавительницу.
— Микал давно уже не дает мне покоя, — пожаловалась она, переходя на русский язык и краснея от стыда перед свидетельницей своего бесчестья.
— Да я не про него, — досадливо дернула бровью Ольга. — Степан, спрашиваю, чего нашел в тебе?
— Ты знаешь моего мужа? — удивилась Сона.
Ольга зло усмехнулась. Играя револьвером, продолжала пристально всматриваться в лицо соперницы.
— Убить бы тебя, змею подколодную, — прошептала она, словно размышляя вслух, — да только радости мало мне с этого. Погорюет да и позабудет, на другой женится, только и всего. А я хочу, чтоб он мучился, как мучаюсь я. И чтоб ты мучилась. И чтоб не было вам обоим счастья, как нету его у меня.
Сона с нарастающим изумлением и трепетом смотрела на вооруженную женщину, на ее искаженное ненавистью синеглазое лицо.
— Знаешь что, — продолжала между тем красивая незнакомка, — я отпущу тебя. И пусть твой муж иссохнет от ревности, глядя на тебя. Тебе повезло сегодня: не войди я сюда, ты была бы уже обесчещена. А кто поверит, что этого не случилось с тобой? Клянусь богом, я бы не стала мешать другому, но Микал — мой муж, и я не хочу, не хочу, чтобы ты дважды обворовала меня. Хоть и не люблю его, а все равно не хочу, слышишь? Сейчас Зелимхан собирается в дорогу. С ним уедет и Микал. Никто не помешает тебе уйти отсюда. Тебя проводит мой верный Бейбулат. Он придет за тобой вечером. Прощай. Да не забудь поставить в Успенском соборе свечку и помолиться за грешницу рабу божию Ольгу Брехову, казацкую дочь. Еще дядьке своему Чора спасибо скажи, ему пообещала отпустить тебя.
— Ты — Ольга? — вытаращила глаза Сона, делая шаг к казачке, о которой ей когда–то рассказывала подружка Дзерасса, терзая ревностью влюбленное сердце. Но та повернулась к ней спиной и, спрятав под шалью оружие, вышла из сакли.
Утомленный многодневными поисками пропавшей жены Степан спал у себя в комнатушке, когда его разбудил хозяин дома.
— Да проснись же, — гудел он ему в ухо, тормоша за плечо. — Там к тебе какой–то джигит приехал.
Степан уселся на кровати, плохо соображая спросонья, уставился в серое оконное пятно.
— Какой джигит? — спросил хрипло.
— А бог его знает. Обличьем на чечена смахивает. Сказал, очень важное дело.
Степан натянул сапоги, ссутулясь, побрел на улицу. Там, возле калитки, гарцевал на коне всадник.
— Зыдырастуй, — осклабился ранний гость. — Немножко разговор иест. Иди сюда близко.
Степан подошел, вглядываясь при неясном свете нарождающегося дня в смуглое лицо горца: может быть, связной от Неворуева?
— У тебя марушка пропал? — прищурился гость. — Я знаю, где он иест.
У Степана перехватило дыхание. Крупный озноб прошелся по его плечам: значит, жива его Сона, не утонула.
— Где?! — подался вперед.
— Здес, совсем близко, — снова улыбнулся чернобородый вестник радости. — Давай сто рублей.
Степан обалдело хлопал веками, с трудом вникая в суть сказанного.
— Сто рублей... — повторил он и побежал к калитке.
Горец на всякий случай привстал на стременах, готовый в любой момент дать тягу из этого страшного, наполненного казаками и солдатами города. «От радости с ума сошел», — решил он, не ослабляя поводьев.
Не прошло и минуты, как Степан снова выскочил на улицу.
— Вот держи, кунак, — протянул денежный комок всаднику. — Больше нету...
Всадник пересчитал деньги, скорбно вздохнул:
