— Не бойтесь, красавица, — раздался голос пристава, и из–за корневища поваленного дуба показался он сам с пьяной улыбкой на бледном лице. — Я не волк и не собираюсь съесть мою Красную Шапочку. Мы, наверно, идем к нашей бабушке?
— Я иду домой, — ответила Сона, опуская голову и закрывая лицо концом шали.
— Вас кто–нибудь обидел? — посерьезнел пристав, подходя к женщине и беря ее за плечо.
— Нет, — Сона сделала попытку высвободить плечо, — я хочу домой.
— Но вы ведь могли сказать мне о своем желании, и я бы распорядился отвезти вас на фаэтоне. Зачем же уходить тайком? Вы можете заблудиться в лесу или упасть в речку, — пристав взялся за другое плечо. — Где мы тогда будем искать наш степной цветок?
— Пустите меня, — сверкнула из–под платка глазами Сона. Но разогретый вином начальственный именинник оставил ее просьбу без внимания. Он еще крепче сдавил пальцами нежные плечи, приблизил к лицу Сона свое выхоленное лицо:
— Ты будешь первая дама во всем Моздоке. Я заставлю всех целовать край твоего платья. Я так люблю тебя, очаровательная женщина, — зашептал пристав.
— Пусти меня, грязный ишак! — вскрикнула Сона, что есть силы толкнув в грудь любвеобильного пристава, и побежала в лесную чащу. Пристав молча бросился за нею. Но не сделал и десятка шагов: кто–то лохматый и быстрый подскочил к нему сбоку и опустил на разгоряченную, вином голову тяжелую дубину. Пристав взмахнул руками и ткнулся лицом в разрытую дикими свиньями землю.
Степан спешил домой. Целую неделю пробыл в разлуке с женой. Бедная Сона! Все глаза, наверное, проглядела, его ожидаючи. Славная! «Анатомию» изучает, а сама букварь только что одолела. Темболат говорит, что у нее большие способности к учебе. Обещал после соответствующей подготовки устроить ее в Ростове на курсы сестер милосердия. То–то будет удивлен его друг, когда он расскажет ему о встрече с Сергеем. Этот Миронов — мужик с головой. Тогда дома у Сергея они долго говорили о грядущей революции. Сергей спрашивал о настроении казачества, интересовался его личной жизнью, подпольной работой.
— Смотрите только, чтобы ваша типография не провалилась, — предупредил на прощанье, — а то у меня однажды такое случилось.
— Кто–нибудь выдал?
— Да нет, провалилась в прямом смысле этого слова: рухнул пол в квартире прямо в подвал.
— У нас не провалится, — рассмеялся Степан. — В Успенском соборе пол крепкий.
— Значит, вам сам господь-бог помогает, — улыбнулся Миронов, провожая гостя за порог своей квартиры.
Из–за поворота показалась «родная хата». Вытянулась в зарослях бурьяна, прогнувшись тяжелой крышей словно животное с перебитым позвоночником.
Из калитки выскочил младший Завалихин, босой, в рваных штанах и с неизменным казачьим башлыком за голыми плечами. Степан пошарил в карманах, вытащил похожую на свечку конфету.
— На, джигит, гостинец, — протянул мальчугану. — А где тетя Соня?
Сенька благодарно шмыгнул носом.
— Ее нет дома, — сообщил он, нетерпеливо разворачивая дешевое лакомство.
— А где же она?
— Давече к ней богатые тетки приехали, те самые, что у вас были надысь, и увезли с собой на хваэтоне. Одна вот такая! — мальчик скривил губы, сморщил нос, вытаращил глаза и пропищал тонким голосом: «Нельзя, милочка, отказать господину приставу, он так хочет вас видеть на своем торжестве».
Степан досадливо потер ладонью подбородок и прошел в калитку. Старший Завалихин в тени сарая стругал рубанком доску. Увидев квартиранта, положил рубанок на верстак, обтер руки фартуком.
— Ну, брат, и загулял ты на стороне. Что значит на свободу вырвамшись. Я, бывалоча, когда помоложе был...
— С кем уехала Сона? — перебил хозяина Степан, пожимая его широкую ладонь.
— Да с этими... мадамами из господ. Сусмановича жинка одна, а другая — Драчиха, нашего околоточного баба, красивая, стерва... Да ты не переживай, вернется к вечеру. Дело молодое. И так цельную неделю со двора ни ногой. Ну как там в Капкае?
— Хорошо, горы кругом, — угрюмо ответил Степан и пошел к порогу.
— Слышь ты! — крикнул ему вслед Завалихин. — Тут еще какой–то джигит приходил давеча, тебя спрашивал и жинку твою.
— Какой еще джигит? — обернулся Степан.
— А шут его знает, — пожал плечами хозяин. — Молодой такой осетин в лохматой шапке и во-от с таким кинжалищем, — отмерил он руками в воздухе.
«Кто бы это мог быть?» — подумал Степан, проходя в свою комнату. На душе было досадно и тревожно; «Веселья ей захотелось», — упрекнул мысленно жену и тут же рассердился на самого себя: сам же просил, чтобы не избегала встреч с женами городских заправил. Эх, трудно совмещать любовь с политикой!
Он покурил, помял в руках брошенное на спинку кровати национальное праздничное платье и вышел на улицу. Солнце уже находилось по правую сторону рощи. Скоро вечер, а Сона все нет. Делать нечего, надо идти искать свою благоверную.
Пристав сидел у себя дома в кресле с мокрым полотенцем на голове и, по всей видимости, не был сколько–нибудь рад визиту молодого машиниста.
