— А-ааа... знаю, — процедил сквозь зубы Микал. — Ты любишь русского, да? Этого бугая, которого я скоро запрягу вместе с нашим быком в плуг и буду пахать свою землю. Что ты нашла хорошего в нем, бродяге без роду и племени?
— Пропусти меня, я хочу спать.
— Ау! Спать! Ты спешишь улечься рядом со своим любовником. Все знают, что дочь Данела...
Звонкая пощечина прервала поток оскорбительных слов.
— Подлец! Чтоб распух твой язык и заткнул тебе глотку!
— Прежде я тебе заткну, гулящая баба! — прорычал отвергнутый поклонник и, схватив Сона, потащил в ближайший закоулок.
Чья–то твердая рука легла на его плечо:
— А ну, парень, не балуй.
Микал повернул голову на ненавистный голос, выпустил из рук пленницу.
— Русская собака! Ты хочешь уйти к своим мертвым? — с этими словами Микал выдернул из ножен кинжал.
— Не много чести для джигита — убить безоружного, — нервно рассмеялся в лицо противнику Степан, в то же время цепко следя за каждым его движением.
— Воллахи! — Микал в бешенстве кольнул себя кинжалом в левую руку (вытащенный кинжал должен «напиться» крови, чужой или своей) и отбросив его в сторону, пошел на соперника. — Я и без него напьюсь твоей крови.
Кто знает, как бы развернулись события, если бы в них не вмешалась Сона. Сдернув с головы покрывало, она молча взмахнула им перед глазами соперников и положила на землю. Словно невидимую стену воздвигла между ними.
Как же должны быть могущественны горские законы, чтобы одним легким движением слабой девичьей руки предотвратить драку, а может быть, и убийство. Только что осквернив в безумном порыве один из этих законов, запрещающий посягать на девичью честь, горец с готовностью склоняет голову перед другим, требующим безоговорочного подчинения этой же носительнице упоминаемой чести.
— Молись за Сона повезло тебе, — бросил сквозь зубы усмиренный женским покрывалом молодой джигит, поднимая кинжал и с лязгом забрасывая его в серебряные ножны. — Но помни: наши тропинки сойдутся в узком месте — тогда пощады не жди.
— Не хвались, на рать идучи, — усмехнулся Степан в ответ, чувствуя в ладонях нестерпимый зуд от желания хорошенько оттрепать этого заносчивого молокососа, но поблизости вдруг затарахтели колеса и раздались тревожные крики:
— Эй, люди! Кто не спит да слышит: проклятые чечены напали на нас в степи!
Голос как будто Аксана Каргинова. Но о чем он кричит, стоя в своей бричке? Что произошло?
— О чем он? — спросил у Микала, подбегая вместе с ним к игрищу, у которого остановилась бричка.
— Абреки напали на Аксана, когда он с Чора возвращался из Пиева, Аксан ускакал, а Чора там остался, свалился убитый с брички, — перевел слова Аксана временно забывший о ссоре Микал. Он учился в моздокской осетинской школе и неплохо владел русским языком, его даже хотели назначить писарем в киевскую сельскую управу,
Степан взглянул на Аксана. Заросший до самых глаз черными волосами, с дико вращающимися глазами, он был страшен.
— Седлайте коней! — кричал Аксан, размахивая длинными руками. — Они не смогли еще далеко уйти. Отомстим мусульманским злодеям за пролитую христианскую кровь!
— В погоню!
— Выпустим кишки грязным собакам! — понеслось над игрищем, а из расположенных по соседству домов повыскакивали проснувшиеся хозяева:
— Что горит? Кого убили? Где абреки?
В несколько минут все жители хутора поднялись на ноги. Словно потревоженный рой пчел загудел, вылетая навстречу врагу. Захлопали калитки. Защелкали курки ружей. Зацокали подковы выводимых из конюшен лошадей.
— Будь осторожен, хозяин наш. Не лезь зря под пулю, у тебя вон сколько детей, — напутствовала Даки мужа, придерживая за повод танцующего под седлом Витязя.
Степан вскочил на вислопузого Красавца, потрусил вслед за остальными посмотреть, как расправятся с абреками разъяренные хуторяне. «Бедный Чора! Попал из огня да в полымя», — думал он при этом.
Тем временем Микал прыгнул в бричку Аксана.
— Погоняй к моему дому, ружье захвачу! — крикнул он, перекрывая голоса воинственных сограждан.
Когда отъехали от толпы, Аксан придвинулся к своему пассажиру, шепнул на ухо:
— Ну как, Микал, чисто сработано? — он удовлетворенно хохотнул, игриво подтолкнул соседа по сидению.
— Ни одна собака не догадается, — ответил так же шепотом Микал.
— А ты его хорошо пристукнул? Не воскреснет снова?
— Воллахи! Я этой палкой смогу бычка убить: в лоб — раз! — только ногами дрыгнет. Чора уже помогает моему деду, да быть ему в милости у всевышнего, возить солому к очагу Барастыра, — злорадно рассмеялся Микал.
— Ты настоящий джигит, умереть бы мне за тебя, — похвалил его Аксан и протянул ладонь ковшиком: — Ну, давай теперь...
— Чего тебе? — удивился Микал.
— Как — «чего»? Ты разве забыл наш уговор?
— А... это ты про серьги, да? Понимаешь, нет их.
Вынул газырь: один, другой, третий —нет. Ты, наверно, ошибся, Аксан.
— Я не ошибся, Микал, — возразил Аксан, натягивая вожжи Ястребу у ворот дома Чайгозты. — Это ты ошибся: положил серьги не в мой, а в свой карман. Бог тебя накажет за такую ошибку. Отдай лучше добром, а то...
