С каждым днем все выше горячее солнце. Под его животворными лучами как на дрожжах поднимается озимь. Хороша пшеничка! Зеленая, густая, сочная. Вот только дождя нет. Как прошла месяц тому назад гроза над степью, так с тех пор хотя бы тебе росинка упала на сухую землю. Ох, как надо дождя! Еще постоит неделю-другую такая сушь и, считай пропал урожай.
Все чаще и чаще собираются на нихас старики. Поглаживая седые бороды или постругивая ножами палочки, с надеждой поглядывают в безоблачное сизое небо и глубокомысленно покачивают папахами. «Воллахи! Плохо дело. Рассердился на нас Уацилла, надо что–то предпринимать».
Пока мужчины со свойственной им нерасторопностью бездеятельно вздыхают на своем кургане, женщины не теряют времени даром. На мужчин понадеешься — без хлеба останешься. Поэтому они уже третью неделю подряд поливают молоком священное место, куда грозный Уацилла попал в прошлую грозу огненной стрелой. Это очень хорошая жертва — по бутылке молока от каждого двора в день. И нужно быть просто неблагодарным обжорой и несусветным скрягой, чтобы за такое жирное молоко не заплатить обыкновенной дождевой водой. О, женщины — тонкие психологи! Они знают, что даже у святого должна заговорить в конце концов совесть при виде такого щедрого приношения. Нет, не отвертеться старику Уацилле от ответного дара. То, что и сегодня небо по-прежнему безоблачно, еще ни о чем не говорит. Имеющие силу и власть любят поломаться перед теми, кто у них в зависимости это все знают. Да и праздничный ритуал не соблюден до конца. Ну, зачем бы женщины обливали друг друга водой, если бы шел дождь?
А так, вы посмотрите, какие веселые улыбки расцвели в это прекрасное весеннее утро на лицах обычно серьезных, занятых ежечасно нелегким трудом хуторянок. Как преобразились эти лица: помолодели, похорошели, зарумянились. Словно кто–то невидимый, очень добрый, умыл их в свою очередь жертвенным молоком и разгладил ласковыми пальцами преждевременные скорбные морщинки — следствие постоянной заботы о насущном куске хлеба. Даже у старух сегодня какой–то неземной радостью светятся их давно уже подернутые дымкой равнодушия глаза.
— Цоппай! О, Цоппай! — выкрикивают хором женщины, следуя за крестообразным чучелом, сооруженным из палок и старого платья, которое несут «за руки» Даки Андиева и ее подруга Фатима.
Вот толпа приближается к очередному двору. Из сакли выходит хозяйка с двумя ведрами воды, одета она чисто, но более чем просто. Эта несвойственная женскому полу скромность в праздничных нарядах станет понятной тотчас, как только участницы процессии схватят ведра и бесцеремонно окатят водой самое хозяйку и всех остальных, кто подвернется под руку. Визг, хохот, крики. Сопровождающие взрослых ребятишки прямо–таки стонут от восторга. Сверкают на солнце радужные брызги. Сверкают белозубые улыбки. Сверкают опьяненные безудержным весельем глаза молодых и пожилых проказниц. Сегодня — Цоппай! В этот день не только разрешено, но и положено смеяться, петь, кричать и как можно усерднее обливать водой друг друга. На счастье. В сторонке под плетнем сидит Дудар Плиев с подростками. О чем–то им оживленно рассказывает. Он исподтишка оглядывает приближающуюся толпу. Еще есть время спрятаться, но парень делает вид, что зазевался: пусть обольют его водой. Тем более, что готовится совершить этот освежающий акт его кареглазая Надеж вместе с красавицей Сона Андиевой.
А девчата и рады стараться: с хохотом, с криками опрокидывают полные ведра на молодецкую голову. До чего же приятно хоть раз в году выплеснуть вместе с водой накопленную веками обиду, на это деспотичное, самодовольное существо — мужчину.
Тем временем удостоенная внимания карнавальной процессии хозяйка дома в ответ на прохладительный душ выносит из кабица и высыпает в общий мешок чашку муки, ячменя или проса. Ведь надо же из чего–то сварить пиво и брагу, а также приготовить пищу для праздничного пира.
Прошло несколько дней. В пятницу собрались женщины на лужайке, буйно поросшей спорышем и ромашкой. Каждая хозяйка принесла и положила на разостланные по траве скатерти — три уалибаха, три пышки, вареного петуха, бутылку или графин пива.
Чинно расселись вокруг импровизированного стола. Малыши, словно пронырливые воробьи, уставились жгучими глазенками на вкусные вещи и ждут удобного момента, чтобы незаметно от взрослых стянуть кусок пышного пирога.
Старшая стола, наполнив стакан, предложила тост:.
— О боже, золотой Илья! Тебе мы молимся. Дай нам дождей, чтобы хлебом и скотом были богаты мы. Кто горд своим хлебом и скотом и кто, будучи здоровым, ел их на свадьбах и кувдах, того сделай нашим товарищем.
— Оммен!
Выпили. Закусили. Сунули малолетним участникам торжества по куску пирога и курятины. Теперь можно обратить внимание и на мужей. Сидят, бедняги, в сторонке, строгают палочки — до того заняты важным делом, что даже не замечают пирующих жен.
Послали на мужской курган представительниц, с графинами араки и двумя вареными петухами в руках. Поклонились представительницы, попросили суровых супругов:
