— Тимофей Александрыч, — повернулся он к хозяину, — замени, ради бога, чем–нибудь поблагоприятственней. — Затем снова устремил на Степана умные серые глазки: А откуда ты ее знаешь, эту машину?
— Я на паровозе кочегаром три года работал,
— Чего ж ушел с паровоза?
— Нужда заставила. На фронте пулю получил в плечо, шуровать лопатой невмоготу стало. Ну, я пошел...
— Постой. Экой ты, братец мой, непоседливый. Что я тебе предложить хочу... Я за границей локомобиль выписал, так, может, пойдешь ко мне на просорушку машинистом, а? Тридцать рублей жалованья и все такое прочее. Шуровать лопатой не будешь, у меня для этого другие имеются.
— Это надо обдумать, — замялся Степан.
— Да чего там думать, — возвысил голос купец. — С твоим–то ремеслом в эдакой глуши жить. Ну как, по рукам?
— Подумать надо, — повторил Степан, уклоняясь от рукопожатия и намереваясь идти за хозяйкой.
— Ну, думай, думай, только недолго, а то другого найду! — крикнул ему вслед купец, беря со стола стакан с золотистым прасковейским вином. Выпил, провел ладонью по губам, подмигнул Тимошу: — Уважаю гордых людей, потому как сам гордый.
Голоса в уазагдоне стали стихать и вскоре сделались настолько неразборчивыми, что Микал счел дальнейшее подслушивание неразумным и отошел от раскрытого окна. Собственно, с него достаточно и того, что он успел услышать. Отец не сегодня-завтра уедет с русским купцом. Ясное дело: поедут в степь одурачивать ногайцев. Поездка продлится самое меньшее дней десять, а то и больше. Ну, что ж, судьба, кажется, сама идет навстречу Микалу. Он подошел к повозке приезжего. Сразу видно, подготовлена в дальнюю дорогу: кош над повозкой натянут из плотного брезента и закреплен основательно к стану на случай сильного ветра. Колеса на стане новые, добротные: ступицы в них дубовые, спицы ясеневые, обода вязовые, шины на ободах из толстого железа.
Заглянул внутрь фургона. Там — ящики, мешки, бочонок не то с вином, не то с водой. Поверх бочонка вылинявшая от солнца и дождей венцерада — брезентовый плащ. Интересно, что на этот раз затеял русский купец? В ящиках, по всей видимости, дешевая водка, а в мешках табак — самый ходовой товар у степных жителей! А что это вон там, между бочонком и мешками, сумка какая–то? Что в ней?
Люди, подобные Микалу, никогда не задумываются над вопросом: нравственно или безнравственно заглядывать в чужие кошельки. Косой взгляд на открытое окошко уазагдона, затем легкий, пружинистый толчок ногами о землю — и вот Микал уже кошачьим шагом приближается к брезентовой сумке с медными, позеленевшими от времени застежками. Кррак! Застежки разомкнулись, и перед глазами юноши радужно запестрели пачки... нет, не денег, а каких–то красивых бумажек с золочеными царскими гербами и вензелями на голубовато зеленом фоне. «Мануфактурная фабрика братьев Штымер и К°», — прочитал Микал затейливую буквенную вязь под раззолоченным двуглавым орлом на одной из них. Фу, дьявол! Думал, деньги, до того красивые бумажки. Значит, в мешках не табак, а мануфактура. «Наверно, гнилья какого–нибудь набрал старый мошенник — вот и хочет глаза дикарям-ногайцам ярлыками залепить», — догадался Микал, запуская руку в карман венцерады и выуживая серебряный полтинник. «Пригодится», — решил, пряча монету в собственный карман и спрыгивая на землю. Он хотел было пойти на кухню обрадовать Хасана предстоящей поездкой, но в это время в окно высунулась папашина голова.
— Зайди–ка в саклю, наш сын, — проговорила она на редкость доброжелательным тоном.
Микал вошел в дом, почтительно склонил голову.
— Завтра я уезжаю с русским в буруны. Вернусь не скоро. Смотри здесь хорошо за батраками, чтоб не ели даром хозяйский хлеб. Вернусь, пошлю сватов в Пиев. Дочь старшины хочу взять тебе в жены. В полк служить уйдешь — невестка в доме останется, может, внуком порадует.
У Микала при этом сообщении вытянулось и без того продолговатое лицо.
— Зачем так далеко ехать, баба? — глядя мимо морщинистого уха родителя, забормотал он. — Разве на нашем хуторе девушки стали горбатыми?
— Конечно, нет, — изогнул тонкие губы отец, что должно означать улыбку. — Девушки у нас красивы и стройны, дай им бог хороших женихов. Но для сына Тимофея Александровича Хестанова на нашем хуторе нет достойной пары.
— В сакле Данела Андиева старшая дочь уже невеста, — сын перевел взгляд с уха родителя на его ноги.
— В сакле Данела?! Этого нищего нахала? — выпучил глаза отец, рискуя уронить их на пол, и тотчас поубавил голос. — Гостя разбудим, если так будем свататься. Брось и думать об этой нищенке, у которой только и нарядов что одно платье ее покойной бабки. Я тебе возьму богатую и знатную жену.
— Но ведь у Сона предки тоже были из беков, — ухватился Микал за самый нижний сук генеалогического древа Андиевых.
— Это было так давно, что от княжеской фамилии остались одни лохмотья. Твоя Сона такая же княжна, как я наместник царя на Кавказе, да будет он жив еще много лет.
— Зачем мне богатая жена? Разве мой отец так беден, что не может купить платье для своей невестки?
