— Да не то чтоб не люблю... просто нам ее на позиции не давали, — ответил Кондрат, отводя смеющиеся глаза в сторону сидящего в глубоком молчании молодого писаря. У того под скулами крупно перекатывались желваки, а взгляд темно-карих глаз блуждал где–то между стоящими перед окном осокорями. Тонкие губы сжаты, черные брови нахмурены.
Возле хаты Силантия Брехова полным-полно народу: кому ж не любопытно взглянуть на стодеревского жениха. То–то, должно, красив да наряден, если эта гордячка Ольга согласилась идти за него замуж.
— Вон он, девоньки, —слышится за плетнем жаркий шепот, — а и впрямь красавец!
— Тю на тебя, дурную. То ж не жених, а писарь ихний.
— А который жених?
— Вон тот, наверно, что подлиньше, с замороженными глазами.
— Сама ты замороженная. Энто ж у него голубые глаза. А чего? Он тожить ничего: и мурлом пригож и улыбается приятно.
— Наш станичный дурачок Чадушка тоже беспрестань улыбается. Може, и у этого в голове ветер дует?
— Заладила сорока Якова. Аль завидки берут на чужое счастье? Да и как не завидовать: у него одних только быков, говорят, пять пар. К тому же атаманов сын.
Это — возле хаты. А в самой хате — следующее.
— Ты мне, сват, не финти, — басит отец невесты Силантий Брехов, — говори прямо, сколько дашь кладки [55] за Ольгу?
— Ну что ты, сватьюшка, пристал ко мне со своей кладкой, ровно клещ к вымени? — гудит в ответ отец жениха. — На кой хрен тебе мои деньги? У тебя их, черта рыжего, у самого невпроворот. А то не так?
— Хотя бы и так. А порядок должен быть. Девка у меня вон какая — красавица. Да и роду не абы какого.
— А уж рукодельница, — втискивается в мужской разговор Антонея, — да послушная, да ласковая.
— Наш Кузьма, слава богу, тоже не из иногородних будет, — тотчас подает ответный голос Гавриловна, будущая свекровь «послушной рукодельницы», — и в работе: что с косой, что за плугом.
— Рыбалкой, говорят, соблазняется, — кисло улыбается Антонея. — Не зря пословица складена: «Рыбка да зайцы заведут в старцы», — и многозначительно взглядывает на Прасковью, сидящую рядом с Кондратом.
— И-и, мать, — певуче тянет Гавриловна. — Что с того, что иной раз посидит на Тереке с хваткой. Не по чужим, чай, клетям рыбалит. Зато... — Гавриловна хотела еще что–то сказать о своем сыне, но возмущенный бабьей бесцеремонностью Прокопий Севастьянович наградил ее таким выразительным взглядом, что она тотчас съежилась и стала нервно теребить толстыми пальцами бахрому на скатерти. Прикусила язык и Антонея, вовремя попомнив, что не ихнее это бабье дело встревать в мужские разговоры.
— Ты пойми, — продолжал между тем стодеревский атаман, наклоняясь к свату, — мне не денег жалко. Деньги — это тьфу! Вот что такое деньги... Мне дочку твою жалко. Не желаю я за нее, как за мусульманку, платить и хучь ты меня зарежь. Ты же, сват, не чечен, чтобы калым брать, и не корову ты мне продаешь. За одежу-платью, ботинки и прочую хурду-мурду не возражаю — это дело другое, а уж деньги просто не к чему.
— Так не я ведь кладку выдумал, — не сдавался отец невесты, умоляюще растопырив пальцы на газырях черкески. — Ишо наши предки... Ну, хоть полсотни дай для обычаю,
— Тьфу ты, ляд тебя забери! — покрутил головой противник обременительных обычаев и вытер рукавом бешмета вспотевший лоб. — Тяжелый ты, казаче, человек. Ин быть по-твоему: четвертной уважу, куды не шло, а больше — ни копья. Позови–ка сюды невесту, я ее уже цельный год не видал, может быть, она за это время рябая стала.
— Спаси Христос! — испуганно перекрестилась Антонея.
Позвали Ольгу. Она пришла из нежилой половины хаты. Едва перешагнув порог, остановилась, бледная, с зеленоватыми тенями, под синими, как осенние озера, глазами.
— По своей охоте аль поневоле идешь за моего Кузьму? — строго взглянул на будущую сноху Прокопий Севастьянович, а сердце в его широкой, украшенной серебряными газырями груди так и скакнуло стригунком-жеребчиком: до чего ж хороша девка!
— Всякая невеста для своего жениха родится, — потупила глаза Ольга.
— Ладно ответила, дочка, — похвалил Прокопий Севастьянович и тоже щегольнул пословицей: — «Выбрала молодца — не пеняй на отца». Ну ежли так, у меня вопросов больше нету.
Ольга поклонилась и вышла из комнаты.
В то время, как в доме невесты происходило сватовство, жених с писарем стояли под навесом из разросшегося во все стороны винограда и прислушивались к голосам, доносившимся из открытых настежь дверей и окон.
— Поисть бы чего, — вздохнул Кузьма. — Сами жрут, а тут стой, как конь у коновязи.
— Терпи, жених — мужем будешь, — переиначил известную казачью поговорку писарь и криво усмехнулся. — Захотел жениться, так не плачь-теперь.
Кузьма поморгал глазами:
— А я и не хотел вовсе, это все папаня. Сидел бы я сейчас на Тереку, мурзачей ловил хваткой — чего лучше... Хоть бы хлебца кусок, брюхо подвело — мочи нету.
— Клянусь прахом отца попа нашего, я тоже не отказался бы от куска пирога, — усмехнулся писарь и хищно потянул тонким носом пахнущий жареным мясом воздух. — Ты постой здесь, а я пойду посмотрю, не забыли ли хозяева в летней сакле индюка или курицу.
