— Тю, холеры! — замахнулся Петр плетью на подскочившего особенно близко к конским ногам пса–волкодава. — Чекист я вам, что лича?
Следом за собаками появился человек, своей недружелюбностью мало чем отличающийся от кавказских овчарок. Он передернул затвор взятой наперевес винтовки и стал вглядываться из–под ладони в приближающегося со стороны солнца всадника.
— Свои, свои, паря! — крикнул ему Петр и помахал рукой.
Заросший по самые глаза бородой «паря» кивнул такой же лохматой, как борода, шапкой, повернул голову в направлении стоящего возле кошары прошлогоднего омета и что–то крикнул.
— Здорово–дневал, Кирьян! — поздоровался Петр, соскакивая с коня и протягивая руку бдительному не то часовому, не то дозорному. — А сам–то где?
— Котов? Тама, — мотнул дулом винтовки в сторону омета Кирьян. — Яишню жарят. А ты пошто к нам?
— Дело есть, — не стал вдаваться в подробности Петр, направляясь к омету, возле которого поднимался в небо чуть заметной струйкой дымок от костра. Присмиревшие собаки с видом выполненного долга побрели к сбившимся гуртом у кошары овцам, не испытывая больше неприязни ни к нарушившему их покой человеку, ни к его лошади.
— Гля, Петро заявился! — от костра, вокруг которого сидело до десятка таких же заросших и неухоженных, как часовой, бандитов, поднялся на ноги Аким Ребров. Облапив цепкими жилистыми руками прибывшего станичника, дыхнул ему в лицо самогонным перегаром. — Вот же холера: почитай, за двадцать верстов учуял, что у нас тут аракой запахло. В самый раз пожаловал. Эй, командир! Хватит дрыхнуть, — крикнул лежащему на соломе в стороне от костра атаману, — принимай дорогого гостечка.
Тот встал, широко зевнул, протер кулаками глаза и, надев шапку, подошел к Петру. Вместе с ним подошли и окружили прибывшего остальные члены банды. Все, кроме осетина. «Нос дерет бичераховский секретарь, — отметил про себя Петр. — Забыл, кто его отмывал от сопухи, когда прибежал со своего хутора».
— Что случилось? — спросил Котов, одной рукой пожимая Петрову руку, а другой — поправляя свои пушистые усы. В отличие от подчиненных, бороды у него не было — он ее по–прежнему брил.
— Да ничего не случилось, Василь Кузьмич, — поспешил успокоить атамана Петр. — А прибег я вот по какому вопросу…
И он рассказал про автомашину, которую прислал в подарок коммуне сам Дзержинский.
— Вот я и подумал, — продолжал делиться своими переживаниями станичник, — надо бы энту машину сжечь к чертовой матери, а ейного шофера убить, — он помолчал немного и добавил: — Хорошо бы заодно прихлопнуть и Ольгу–женсоветчицу, а то больно действенна стала, перед комиссарами хвостом виляет, ровно та сучка. Давче, как собирала по станице вещи для моздокских ублюдков, грозилась донести на меня в гепеу.
— Мы ей покажем, на чем у козы хвост растет, — пообещал атаман. — Дед в плаще не приходил?
— Нет.
— Милиции в станице много?
— Два человека. Да и то один к родичам на свадьбу в Галюгай укатил вчера.
— Хорошо, — Котов дунул себе под левый ус и положил ладонь на плечо стодеревского вестника. — Остальное договорим за доброй чаркой. Пошли к костру, там Ефим такую яишню сварганил с домашней колбасой и салом — пальцы проглотишь.
Яичница и в самом деле была приготовлена на славу. Остывая на земле, только что снятая с таганка, она скворчала побуревшими от огня ломтиками сала и распространяла вокруг такой аппетитный дух, что у непообедавшего из–за спешки Петра в животе сделались судороги.
— Эх, к этой бы яишне коржей с маком да чтоб на подсолнечном масле! — потер руки один из бандитов, садясь на корточки перед огромной, пышущей жаром сковородой.
— Да на кой они сдались, твои коржи на подсолнечном масле, — возразил ему другой член шайки, усаживаясь перед сковородой с противоположной стороны, — от него мышами воняет.
— Сам ты воняешь, — не сдавался первый. — Если сготовить тесто с сахаром да ванилью — это же объядение, а не коржи.
— А… пошел ты со своими коржами, — отмахнулся от него второй. — Ты еще вспомни, как Паша вареники не успел дома съисть.
— Целую макитру, — вздохнул присевший рядом Паша и притронулся согнутым пальцем к глазу, то ли утирая слезу, то ли удаляя попавший на веко пепел от костра. А все остальные рассмеялись, вспомнив, как он и в самом деле плакал от голода в терском лесу.
Не засмеялся лишь сидящий в сторонке от компании Микал. Он отсутствующим взглядом смотрел на четвертную бутыль с аракой, которую Ефим Недомерок только что вынул из погреба–ямы, находящейся под окнами чабанского жилища, и поставил у ног сидящего на соломе атамана, и по всему было видно, что мысли его витали далеко от этой кошары и яичницы с домашней колбасой и салом.
— Чего размечтался? Садись ближе, — обратился к нему главарь банды, разливая по стаканам и кружкам содержимое бутыли. — А то неровен час наскочит сюда начальник ГПУ со своими чекистами и пропадет, не дай бог, яичница зазря, как Пашины вареники.
— Клянусь небом, я зажарю яичницу из его глаз, — скрипнул зубами Микал, не трогаясь с места.
