Он схватил ее за руки, сжал так, что пальцы хрустнули, заговорил горячо, радостно сияя черными глазами. О том, как все эти годы думал о ней, мечтал о встрече, но война забросила его вначале в Крым, потом — на Украину, потом… Он вдруг выпустил тронутые наждаком повседневного крестьянского труда женские ладони, опрометью выскочил из хаты. А стоящая у печи с рогачом в руках Стешка перекрестилась в ложном испуге: «Свят, свят, свят!»
— Чего это он? — обратилась к дочери, лицо у которой полыхало утренней и вечерней зорями одновременно. — Куда его Хока понесла?
Она подбежала к выходящему на улицу окошку.
— В антанобиль полез, — сообщила застывшей посреди хаты соляным столпом дочери, но та лишь теребила молча концы своего полушалка.
Оса возвратился в хату столь же стремительно, как и вышел из нее. В руке у него был вещевой мешок. Ни слова ни говоря, он опустил мешок на нары, рывком развязал заплечные лямки и вынул из него белоснежную шаль с длинной бахромой.
— Это тебе, — набросил шаль Усте на плечи. Та не успела воспротивиться такому щедрому подношению, как в руках у нее оказался отрез какой–то легкой цветистой материи, а к ногам упали изящные черные туфли на высоченных, как у поповской дочери, каблучках.
— Ой, что же это такое? — вскричала обеспамятевшая от свалившихся на нее, словно с неба, даров казачка. — Не надо, не надо… За что? Ради бога…
— Как — за что? За жизнь мою, за спасение, — отвечал, радостно смеясь, Оса. — Или ты считаешь, что жизнь моя не стоит этих тряпок?
— Нет, нет, не надо, — повторяла вконец растерявшаяся Устя, снимая с плеч шаль и кладя ее на нары.
— Бери, коли дают, — вмешалась мать, ничего не понимая в происходящем, но откровенно опасаясь, как бы все эти дорогие вещи не исчезли так же неожиданно, как и появились.
— Правильно, нана, — подхватил Оса. — Как говорят у нас на хуторе: «Ухватил родителя за бороду — держи крепче». А где тот казачонок, что из тюгулевки нас тогда с Тихоном Евсеевичем выпустил? Я ему тоже гостинец привез — ножик складной с четырьмя лезвиями.
— Трофимка? — уточнила Устя и усмехнулась: — Ножик ему теперь вроде ни к чему — он ить уже кинжал носит. Да и нет его в станице. А вы к нам надолго?
— Ага, надолго, на весь период уборочных работ.
— А апосля знов в свою Москву?
— Конечно. Мне еще целый год учиться.
«Не ко мне он ехал, — вздохнула Устя, — и подарки привез не по любви, а из благодарности. За спасенную, как он гутарит, жизню».
— Жена, должно, скучает тама? — высказала Устя давно мучавшую ее мысль, сочувствующе покривив губы.
— Какая жена? — удивился собеседник и тут же понимающе рассмеялся. — Нет у меня жены. Не собрал еще деньги на калым. Вот заработаю в коммуне и приеду в Стодеревскую свататься.
— К кому? — у Усти защемило сердце.
— К тебе, Устинья Денисовна, к кому же еще. Помнишь, в Моздоке обещал возле лазарета?
Устя с невыразимой тоской взглянула на своего несостоявшегося жениха.
— Опоздал чуток, Осенька мил–дружок, — прошептала она с дрожью в голосе.
А Стешка утерла набежавшую слезу, почуя наконец–то материнским сердцем происходящее, и вышла в сенцы, чтобы не мешать запоздалому объяснению. Вон, оказывается, почему напросился ночевать в их хату этот приезжий парень, хотя до вечера мог бы успеть доехать на своей чертопхайке не только до коммуны, но и до самого города Грозного. Это из–за него, значит, так долго не хотела Устя выходить замуж за Петра? Чего же он так затянул с приездом и со своими подарками? Ох, ты разнесчастная наша бабья доля! Да разве она сама бы пошла за своего Невдашонка, если б не проклятая бедность, ведь любила–то по–настоящему одного лишь Пашку Криченкова.
Расстроенная встречей любящих друг друга людей и собственными воспоминаниями, Стешка долго стояла в сенях, стараясь не прислушиваться к доносящемуся из–за двери разговору, и только когда со стороны церкви донесся удар колокола, она возвратилась в хату — пора собираться к вечерней службе. Мельком взглянула на дочь — у нее зареванное лицо, которое она старается прикрыть концом полушалка.
— Исть будешь? — обратилась к постояльцу, тоже заметно утратившему первоначальную жизнерадостность. — А то я не скоро из церквы приду.
— Нет, нана, что–то не хочется, — ответил Оса, стараясь выдерживать прежний тон. — В коммуне поужинаю.
— Ты же хотел ночевать у нас. И Макар говорил давче…
— Передумал, нана.
Оса поглубже натянул на лоб украшенную очками фуражку, взял с нар опорожненный вещмешок, пошел к выходу. У порога обернулся, сказал с натянутой веселостью:
— А свататься я все же приеду, клянусь небом, если не сделаю, как сказал.
— Бам–м! — ворвался в открытую им дверь удар колокола, словно подтверждая, что так именно и будет, как сказал этот решительный молодой человек.
— Господи Исусе Христе! — перекрестилась Стешка, окидывая тревожным взглядом лежащие на нарах московские гостинцы. — Пощади и помилуй!
Тем временем Петр Ежов подъезжал на своем заметно вспотевшем скакуне к заброшенной среди холмов–бурунов овечьей кошаре. От нее отделилось несколько лохматых клубков и с хриплым лаем понеслось навстречу всаднику.
