— Вы, господа, не поняли меня, — снизил тон сконфуженный оратор, — и незаслуженно оскорбили, назвав большевиком. Я не призываю вас склонить голову перед большевиками, а от имени нашей партии, ее центрального комитета предлагаю объединить наши силы во всероссийском масштабе и вместе с нашими союзниками нанести сокрушительный удар по ленинской власти. Наша партия не спит, как и вы, она борется за широкую демократию, наносит чувствительные удары по кровавой диктатуре большевиков. Об этих ударах вы скоро услышите, Их гром докатится и до вас. Еще раз обращаюсь к вам, господа делегаты, и от имени нашей партии призываю вас, свободное казачество, к совместной борьбе с совдепами. Мы развеем большевистский кошмар, и над опозоренной несчастной нашей Россией воссияет солнце свободы и демократии!
Раздались жидкие хлопки: «господа делегаты» не простили владикавказскому гостю «раздавленного лягушонка». Во все время его речи Темболат не сводил глаз с Бичерахова. Он хмурился и временами бледнел, когда делегаты особенно бурно реагировали на выступление Филипповского.
— Прямо Керенский да и только, — заметил кто–то рядом с Темболатом.
А к трибуне шел уже очередной «спаситель несчастной России», среднего роста, широкоплечий казак-детина с черной, подстриженной, как у Пугачева, бородой.
— Бог не без милости, казак не без счастья, — начал он свою речь, не обременяя себя обращением к делегатам. — А еще у нас говорят: «Волков бояться — в лес не ходить». Вон Шкуро, небось, не ждет с неба манны небесной, взял да обдурил в Кисловодске комиссаров.
— Как? — выдохнул зал.
— А так... Пригласили его в Совдеп, мол, нужно организовать красногвардейский отряд. Казак смекнул, что тут можно поживиться, согласился. Ему дали винтовки, лошадей, деньги, обмундирование. Он и начал «организовывать». Принимал в отряд казаков только по своему выбору. Советчиков и близко не подпускал. Собрал лихую сотню, разогнал совдепчиков в Кисловодске, наделал тарараму в Ессентуках и теперь вместе с нами громит большевиков. Вот вам, господа, пример казачьей сметки, доблести и верности казачеству.
Зал прямо–таки взорвался от дружных аплодисментов и исступленных криков: «Да здравствует Шкуро! Да здравствует казачье правительство!»
Темболат расстегнул душивший его ворот рубашки, стараясь не привлекать к себе внимания окружающих, выбрался «под шумок» из «Паласа» на улицу. Здесь тоже жарко и душно, но — от солнца, а не от удушливых речей контрреволюционеров. Он глотнул всей грудью горячего июльского воздуха, не спеша побрел к себе домой на Форштадтскую улицу, держась в тени домов и акаций. «Казаки хотят быть хозяевами на своей земле», — звучал у него в голове лозунг бичераховских мятежников, пытающихся ширмой «демократического» съезда прикрыть свои преступные деяния.
Он уже миновал казачьи казармы, черневшие пустыми глазницами выбитых пулями окон, и намеревался свернуть в нужный переулок, как вдруг увидел под растущим между казармой и школой дубом толпу оборванных и босых людей. Темболат подошел к ним поближе. Это были пленные красногвардейцы. Среди них он не без труда узнал командира артдивизиона Афанасия Трембача. Голова у него — сплошная запекшаяся рана. Грязное от пота и пыли лицо, все в синяках и кровоподтеках. Его товарищи выглядели не лучше. Почерневшие от зноя и побоев, они сбились в кучу под спасительной сенью многовекового великана, с мольбой в глазах взирая на редких прохожих — их мучила жажда. К ним пытались прорваться сердобольные горожанки с ведрами и кружками в руках, но их не пускали конвоиры. «Не дозволено начальством», — отмахивались они от женщин прикладами.
Из ворот школы вышел военный со следами погонов на длинной, едва не до колен кавказской рубахе, затянутой в талии ремнем с наборами и кобурой. На рукаве белеет матерчатый ромбик с изображением на нем флагов союзных держав. Русский флаг — в центре. Направляясь к толпе пленных, он в такт своим шагам похлопывал по голенищу сапога блестящим стеком.
— Встать, красная сволочь! — процедил он сквозь зубы. — В тень забрались, мерзавцы? А ну выходи на солнышко, живо!
Пленные с трудом поднялись на ноги.
— Быстрей, быстрей! — офицер взмахивал тростью, словно дирижер перед оркестром своей палочкой, и вдруг наотмашь стегнул ею красногвардейца. У того на лице вспыхнула багровая полоса.
— За что бьешь, изверг? — вступилась за пленного пожилая женщина.
Тут только Темболат узнал в офицере одного из прапорщиков, уволенных Степаном из отряда Красной гвардии с должности командира взвода.
— Молчать! — гаркнул прапорщик. — Это не люди, а большевики, их надо уничтожать, как бешеных собак. Где старший конвоир?
— Тута, ваше благородие, — к нему подбежал казак, приставил к лохматой шапке ладонь. — Приказный 2-го Горско-Моздокского полка Ефимцов.
— Куда гонишь эту баранту, приказный?
— В тюрьму, ваше благородие. Полковник Барагунов самолично приказамши.
— Да тюрьма и так битком набита, — поморщился прапорщик. — Валандаются со всякой сволочью, нет бы сразу — в расход. Давай гони их к Тереку, я их живо...
