— А-а... демократ! — заревел офицер и вкатил демократу такую затрещину, что чашка с кофе отлетела в сторону и разбилась вдребезги. — Встань, сволочь!
Дубовских поднялся.
— Подчиняюсь насилию... — пролепетал он дрожащим голосом.
надрывался за его спиной разноголосый офицерский хор.
— Видел, Григорий Варламович, какая у нас демократия? — подмигнул Быховский Неведову. — Монархисты водку пьют, демократам морду бьют. Пошли отсюда, пока и нам не перепало...
Приятели направились к выходу. Навстречу им из дверей показался швейцар с бутылкой в руке.
— Спасибо, братец, — буркнул ему Неведов, забирая бутылку и пряча в карман. — Ну, чего тянешь лапу?
Швейцар продолжал стоять перед ним с протянутой рукой.
— У вас же не берут на чай, — ткнул Неведов пальцем в настенную табличку.
— А я не на чай, — ухмыльнулся носастый детина. — А на что же?
— На водку...
Мимо к выходу пронесся красный от возмущения поборник широкой демократии.
— Хамы! — скрежетал он зубами от бессильной ярости. — Я этого так не оставлю, сейчас же доложу президенту.
Неведов с Быховским вышли на улицу. Постояли, посовещались в отношении места, где можно продолжить «чаепитие». Решили отправиться в подвал к кривому Гургену.
— Там у него самоварище — во! — распахнул Неведов руки, словно намереваясь обнять встречную даму. — Пей чай сколько влезет.
— Цейлонский? — прищурился Быховский.
— Нет, прасковейский, — ухмыльнулся Неведов, — трехлетней выдержки. Постой–ка, постой... — схватил вдруг за рукав приятеля Неведов. — Сдается мне, это Васька Картюхов подался в парикмахерскую.
— Ну и что?
— Как то есть «ну и что»? Он же совдеповец, большевик. Ишь ты, бестия белобрысая: бороду отпустил, котелок касторовый напялил, думает, не признают.
— Да пошли, Григорий Варламович, — потянул за локоть своего попутчика Быховский. — На кой черт он тебе сдался.
— Подожди... — выдернул локоть Неведов. — Хотя вот что... ты иди к Гургену, а я заследом, вот только заверну к Марджанову за балычком... к чаю.
«К Негоднову побежал», — отметил про себя Быховский, проводив взглядом мелькающую в толпе широкую купеческую спину и намереваясь продолжить прерванный путь. Но, сделав несколько шагов, остановился, постоял, как бы раздумывая, и затем решительно направился к парикмахерской.
Он потом и сам не мог объяснить себе своего альтруистического поступка. То ли взяло зло на куражащихся в «Росинке» офицеров, то ли просто стало жаль этого отчаянного совдеповца, разгуливающего среди бела дня по мятежному городу, где большинство жителей знают друг друга в лицо, но он, войдя в парикмахерскую, шепнул на ухо сидящему на стуле человеку в касторовой шляпе:
— Дуй–ка, приятель, отсюда да пошустрей.
— Не понимаю... — скосил глаза на доктора «ожидающий своей очереди» клиент.
— Когда поймешь, поздно уж будет. Уходи, слышишь?
Картюхов тотчас вышел из парикмахерской. «Вот не знал, что этот казачий доктор свой парень», — поражался он в душе, незаметно оглядываясь по сторонам с целью обнаружить грозящую ему опасность. Он успел дойти только до ближайшего перекрестка.
— Спокойно, — сказал ему какой–то дюжий дядя, беря его за локоть левой руки.
— Только без бузы, — улыбнулся ему с другой стороны такой же здоровяк и взял за правый локоть.
Картюхов рванулся так стремительно, что на рукавах его модного пиджака треснули нитки. В следующее мгновение он уже бежал по проспекту, а вслед ему гремели револьверные выстрелы и неслась злобная матерщина.
— «Конец!» — тоскливо подумал Василий, перепрыгивая через чей–то забор в надежде уйти от преследователей огородами. Но он попал не в огород, а в огороженный со всех сторон двор.
— Руки вверх! — крикнул ему перепрыгнувший вслед за ним через забор бичераховец.
Василий схватил с крыши близстоящего сарая акациевый кол, не раздумывая ахнул им по голове первого подвернувшегося под руку преследователя. Размахнулся еще раз, но ударить не успел: его самого ударили так, что он надолго потерял сознание.
Спустя несколько дней его повесили в казачьей конюшне. «Так и знай, винтовочки, которые скупают у нас разные старички за керенки, отольются нам кровавыми слезами», — вспомнил он невольно пророческие слова Ермоленко в тот момент, когда его ставили на сломанную тачанку, стоявшую под навесом конюшни, и луковский казак-верзила Сенька Мухин прилаживал ему на шею веревочную петлю.
— Говоришь, допрыгался, большевичок? — смеялся он ему в разбитое до неузнаваемости лицо.
— Жаль, что не увижу, как ты запрыгаешь, сволочь, — ответил ему Василий.
— Ну давай кати в рай без пересадки, — осклабился добровольный палач, и подхваченная руками злобствующих молодчиков тачанка поползла в сторону из–под ног Василия.
