— Никак не можно, ваше благородие. Полковник не велел. От самой Невольки гоним, замаялись, истинный Христос, их, чертей, оберегамши. На Графском тавричане чуток тачанками не подавили вместе с ними, а на Колубашеве казаки встрели... Уж скорей бы их сдать к едреной матери.
Воспользовавшись завязавшимся между конвоиром и прапорщиком разговором, Темболат приблизился насколько можно к Трембачу, спросил шепотом, что произошло с отрядом. В ответ Трембач безнадежно махнул рукой:
— Нет больше отряда...
— Крепись, Афанасий, не падай духом. Постараемся вам помочь.
— Я вот тебе пошушукаюсь! Я тебе пошепчусь! — закричал прапорщик, вытаращиваясь на Темболата. — Ты кто такой? Тоже хочешь к ним в кампанию?
— Попрошу без грубостей, — выпрямился перед ним Темболат. — Я сотник Битаров, делегат казаче-крестьянского съезда.
— Не вижу, — насупился прапорщик, но спеси у него заметно поубавилось.
— Вот, — Темболат сунул ему под нос свой делегатский мандат и, не давая опомниться, распорядился непререкаемым тоном: — Пленных немедленно напоить и отправить по назначению. И чтобы в пути следования никаких бесчинств и самосудов, — повернулся он к старшему конвоиру.
— Слушаюсь, ваше... — старший конвоир запнулся, не зная, как величать одетое в штатское начальство.
— А о вашем, прапорщик, самоуправстве и недостойном офицера поведении будет доложено лично президенту. Георг Сабанович, да будет вам известно, сторонник самой широкой демократии и враг какого бы то ни было унижения человеческой личности. Можете идти!
И сам пошел неторопливо, высоко держа голову, как ходят слепые, старые девы и люди, не по заслугам наделенные властью. По пути неотрывно думал над тем, как помочь попавшим в беду товарищам. Попытаться устроить побег? Но с кем и как?
А может быть, просто сходить к Бичерахову и поговорить с ним, что называется, по душам? Но есть ли душа у этого авантюриста, возомнившего себя властелином Кавказа и не щадящего ради своей безумной цели сотен жизней ни в чем не повинных людей? Как говорить с человеком, которого перестал уважать и давно уже зачислил в списки своих врагов? Эти мысли не давали ему покоя и дома. Образы избитых в кровь красногвардейцев то и дело возникали перед глазами. Они словно молчаливо упрекали: «Ты–то вот прохлаждаешься у себя на диване, а мы в тюрьме мучаемся, у нас нет приятелей среди бичераховских бандитов». И когда вечером постучали в ставню, Темболат испытал вместе со страхом даже некоторое удовлетворение: «Ну вот и за мной пришли». Однако за порогом оказалась не стража, а Ксения.
— Тёка, радость моя! Слава богу, ты у себя.
— Ксения! Как неосторожно... — упрекнул ее Темболат, вводя нежданную гостью в комнату. — Что–нибудь случилось?
— Ох, я думала, что ты уже в тюрьме... Мой Драк... подумать только! Он сказал, что приготовил для тебя «чудесную квартиру с видом на постоялый двор Луценко».
— Успокойся, он, скорей всего, пошутил. Кто же тронет друга юности самого президента?
— Драк никогда не шутит, он не умеет шутить. Нет, нет, он это сказал совершенно серьезно. Тебе надо уходить... Немедленно. Пока сюда не пришли Негоднов со своими молодчиками. Я тоже уйду с тобой. В Малгобеке у меня живет тетка по матери, — Ксения обвила руками шею своего возлюбленного.
— Спасибо, Ксюша, — Темболат снял со своих плеч женские руки, поцеловал их поочередно. — А что еще говорил твой муж?
— Он говорил, что моздокская тюрьма, хоть и строилась по проекту оренбургской тюрьмы, но уступает ей в размерах, что царскому правительству не следовало скупиться, отпуская из казны деньги на ее строительство, ибо в ней очень мало полезной площади.
— Неужели переполнена?
— Драк говорит, что придется половину арестантов перевести в Екатериноградскую, в какие–то казармы.
— Еще что?
— На днях будут судить Дорошевича. А Негоднов сказал: «Я его, сукина сына, вздернул бы без суда и следствия».
— А Дорошевич разве в тюрьме?
— А то где. И Близнюк, и Клыпа. Их еще в первый день переворота взяли. Тёка, дорогой мой, давай уйдем из Моздока. Ой, боюсь я, как бы и тебя вот так же: без суда и следствия. Ты ведь тоже из ихней компании...
— Ну ладно, ладно, Ксюша. Ну что ты заладила: уходить да уходить. Нельзя мне уходить. Особенно сейчас, когда моим товарищам грозит смертельная опасность. Иди домой, пока не хватился тебя твой Драк. Встретимся завтра в городской роще. Или лучше у Сона Журко. Ее еще случайно не посадили?
— Нет, только приходили с обыском.
— Тогда — в роще. Ну иди, иди, — Темболат подтолкнул к двери любимую. В душе он уже решил, что завтра пойдет на прием к «президенту».
