— Слушаюсь, вашескородие, гражданин начальник! — принял стойку старый тюремный пес. — Только я не сам. Тут вот к им пришли...
— Кто пришел?
— Секретарь господина президента.
Сона со страхом и в то же время с облегчением воззрилась на вошедшего в камеру Микала.
— Попрошу оставить нас с арестованной вдвоем, — бросил он, не удостоив начальника секретной службы и взглядом.
— Но... — попробовал возразить Негоднов.
— Без всяких «но», — перебил его Микал. — Хватаете тут кого попало, место занимаете, а настоящих преступников приходится отправлять в Екатериноградскую.
— Арестованная не «кто попало», а жена совдеповца Журко, — заметил начальник секретной службы.
— Господин президент знает об этом, — все тем же непререкаемым тоном ответил Микал, намеренно делая шаг в сторону от двери, давая понять тем самым бывшему приставу, что ему пора–таки уходить.
— Мне кажется, вы берете на себя не свои функции, — проворчал Негоднов, выходя из камеры: — Ох, уж мне эти господские подручные, как говорили древние римляне.
Дверь захлопнулась. Микал и Сона некоторое время молча созерцали друг друга. Она — по-прежнему со страхом, он — с насмешливой грустью.
— Ты мало похожа на нее — нарушил наконец молчание Микал.
— На кого? — не поняла Сона.
— На Млау.
— Ты пришел сюда, чтобы сказать мне об этом? — удивилась Сона.
— Нет, я пришел, чтобы сказать тебе, что ты свободна, — усмехнулся Микал.
У Сона от радости задрожали руки. Не веря своему счастью, она принялась поправлять прическу, потом — одеяло на своей койке.
— И я могу сейчас пойти к себе домой? Ты... ты отпускаешь меня? — впилась она сомневающимися глазами в усмехающееся лицо своего бывшего жениха.
— Клянусь небом, я, кажется, ясно сказал.
— Лагты дзуар! Какому же святому я должна сказать спасибо за свое освобождение? — воскликнула Сона, все еще не веря этому страшному человеку.
— Скажи сестре своей за то, что она совсем непохожа на тебя. Иди же, пока я не передумал и этот лупастый фараон не доложил Бичерахову.
Сона опрометью кинулась к двери. «Почему я должна благодарить свою сестру?» — долбила ей в голову неотступная мысль.
Быховский сидел в кресле у себя дома — отдыхал после обеда. Еще бы немного и уснул, но подкравшуюся дремоту спугнул осторожный стук в дверь.
— Кого там принесла нелегкая? — проворчал Быховский, с неохотой покидая уютное ложе.
За дверью стоял какой–то пилигрим, иначе не назовешь, — до того убого выглядел он в своем отрепье. На голове у него грязная войлочная шляпа, на плечах какая–то рвань: не то пиджак, не то бешмет, в руках длинная палка, на которую он положил заросший густой черной щетиной подбородок.
— Что тебе, любезный? — опросил Быховский, не подбирая учтивых выражений. — Я на дому не принимаю.
— Это смотря кого, — ухмыльнулся бродяга. — К тому же у меня к вам разговор не на медицинскую тему.
Быховский насторожился: диалект у этого оборванца не вязался с его костюмом. Что–то знакомое почудилось в его нерусском облике.
— Пытаетесь вспомнить, где меня прежде видели? — усмехнулся оборванец. — Я представлюсь, но вначале давайте пройдем в дом, а то здесь очень жарко.
Быховский не очень решительно раскрыл перед ним дверь:
— Входите...
— Я буквально на минуту, — продолжил разговор незнакомец, едва лишь захлопнулась за спиной дверь. — Моя фамилия Кокошвили. Да-да, член Совдепа, киномеханик из «Паласа», недоучившийся студент электротехнического института. Пришел к вам по поручению моих товарищей. У нас к вам просьба: передайте записку Близнюку или Дорошевичу, когда будете делать очередной обход в тюрьме.
— Какую записку? — выкатил глаза доктор. — Я не желаю вмешиваться в ваши политические свары. Я человек нейтральный.
— А вы знаете, что такое нейтралитет? — прищурился Кокошвили. — Это когда лежат втроем под одним одеялом. Левый потянет на себя — правому холодно, правый потянет — левому холодно, а в середине — всегда тепло. Хотите в новую жизнь под одеялом въехать? Не выйдет, дорогой доктор. Неужели вы, образованный человек, не понимаете, что сейчас происходит? В смертельной схватке сошлись два мира — старый и новый. Как мельничные жернова. Бешено вращаясь, они жмут друг на друга и перемалывают все что попадает между ними. Какой из камней окажется крепче, покажет история, но вас с вашим нейтралитетом они сотрут в порошок.
— Почему вы решили, что я должен крутить именно ваш камень?
— Потому что на нем выбиты слова о братстве и равенстве. Потому что... в вас поверил Василий Картюхов, погибший за это братство и равенство. Так как же, Вольдемар Андрияныч?
— Давайте ваше послание... — протянул руку Вольдемар Андриянович. — И вот что еще. Скажите своему сообщнику или как там его... Битарову, чтоб уходил куда–нибудь, пока за ним не пришли из секретной службы.
— Вот так–то лучше, доктор, — улыбнулся Кокошвили и крепко пожал ему руку. — Я же говорил, что дело у меня минутное. До свиданья, Вольдемар Андрияныч, или как у нас в Грузии говорят, нахвамдис-амханаго [69]!
